Избранная - Василиса Мельницкая

Разумовский получил на руки свидетельство о браке, удовлетворенно кивнул и потащил меня к нотариусу, который, к слову, был свидетелем на регистрации. И там переписал на мое имя все свое имущество. Я ошалела от такого поворота, но, когда попыталась протестовать, мне велели заткнуться.

Так что я молча ждала, когда оформят все документы, и развлекалась тем, что проверяла Разумовского на адекватность всеми доступными способами — магическим, ментальным и ведьмовским.

— Удовлетворена? — хмыкнул он, когда я закончила.

Естественно, для него мои манипуляции тайной не стали.

— В Испод не хотите заглянуть? — предложила я. — А то вдруг кто-то чужую личину использует.

Разумовский одарил меня хищным взглядом.

— Ты подозрительно много знаешь о запрещенном колдовстве.

— Это любознательность, — парировала я.

Третьим местом, что мы посетили, стал банк. Причем не в Кисловодске, а в Москве. Там Разумовский сдал на хранение полученные документы, и оформил все на мое имя.

Кстати, он не дал мне свою фамилию. Я осталась Яромилой Морозовой.

— Замучаешься документы менять, — сказал Разумовский. — К тому же, у меня нет настоящей фамилии. Ты прекрасно знаешь мою историю.

— И на том спасибо, — фыркнула я. — А объяснений я дождусь?

Мы вернулись в Кисловодск, на гору, где располагалась школа ведьм.

— Проведешь? — спросил Разумовский, кивая на тропу.

— Почему здесь? — поинтересовалась я.

— Правильное место. И это твое место силы. Только нас не должны видеть. Знаешь укромный уголок?

Я повела плечом и зашагала по тропе. Мое место силы? Тогда дуб, возле которого я снимала проклятие с Вени, подойдет.

Возле дуба Разумовский опустился на одно колено, коснулся ладонью коры и поклялся говорить правду. После чего выразительно на меня взглянул.

— Клятва о неразглашении? — вздохнула я.

Ответ меня удивил.

— Нет. Ты никому ничего не скажешь и без этой клятвы. Но поклянись, что исполнишь мою просьбу.

— Убить императора? Не буду я…

— Нет. Сейчас речь не о смерти. Я не попрошу ничего такого… ничего, нарушающего моральные устои.

— Ну, знаете ли…

— Яра, на самом деле, в клятве нет необходимости. Я в тебе уверен. Но… если ты произнесешь слово, мне будет спокойнее…

«Умирать?» — мелькнул в голове. Разумовский будто не договорил.

— Почему у меня ощущение, что это очередная ловушка? — тоскливо произнесла я.

— В каком-то смысле, это она и есть. Я не оставляю тебе выбора.

— Спасибо за честность, — съязвила я.

— Я только что поклялся говорить правду, — ответил Разумовский, не моргнув глазом. И тяжело вздохнул. — Ладно, принуждать не буду.

И кто меня за язык тянул? Меня ловко обвели вокруг пальца, и лгать не потребовалось. Я произнесла слова клятвы. И добавила в конце:

— Надеюсь, я об этом не пожалею.

Разумовский сел на землю, скрестив ноги. Я последовала его примеру.

— У меня есть дочь, — сказал Разумовский. — Ее мать — ведьма.

Больше он мог ничего не говорить. Последний кусочек мозаики встал на место.

Хотя, нет. Не последний, но тот, после которого становится ясно, что изображено на картине. Остались еще пустые места. Детали, не влияющие на основной сюжет.

— Кое-что из биографии Лени — чистая правда, — рассказывал Разумовский. — Я вырос в Корее, мои приемные родители работали в посольстве. И с Мин На я познакомился там же, мы дружили со школы. Я возвращался в Сеул, пока мог. Но академия… Эсперам нельзя, ты знаешь. Мин На приезжала в империю. Она понимала, что я не смогу на ней жениться, но очень хотела ребенка. В общем… — Он сглотнул и замолчал.

— Вы были молоды и надеялись на лучшее. — Я пришла к нему на помощь. — И что случилось с Мин На?

— Случайная смерть. Она ехала в автобусе, возвращалась в Сеул с побережья. Шел сильный дождь, водитель не справился с управлением. Автобус сорвался в пропасть. Там горы… Там везде горы…

Разумовский поклялся говорить правду, поэтому я верила и его эмоциям. В кои-то веки он их не скрывал. Или они были такими сильными, даже спустя годы, что он не мог казаться равнодушным. Он переживал смерть своей Мин На так, будто она умерла только сейчас.

— Тебе это неинтересно, — продолжил он. — Но ты должна знать, чтобы потом рассказать Роа… хоть что-нибудь. Вдруг она спросит…

Очередное горькое сожаление, после которого Разумовскому пришлось выравнивать дыхание. Я взяла его за руку. Он удивленно на меня взглянул.

— Не стоит, Яра. Мне не нужно сочувствие.

Он мягко высвободил ладонь.

— Роа — имя моей дочери. Я никогда ее не видел. То есть, только на фотографиях… — Он тяжело вздохнул. — Пожалуйста, сейчас не спрашивай, почему.

Я согласно кивнула. Ответ я знала. Маленькая девочка, дочь ведьмы и сильного эспера, сладкая добыча для лича. Да и живчику она пришлась бы по вкусу.

— Мне удалось ее спрятать, через третье лицо. Она живет в другой стране, под другим именем. Знает, что ее поддерживает отец, но не знает, кто он.

— Ванда? — спросила я. — Она ваша связная?

Уважительный взгляд Разумовского… это что-то. Жаль, насладиться нельзя, не тот случай. И момент не располагает.

— Так я оказался связан с иностранной разведкой, — произнес он. — Спасибо, что догадались испортить чертежи ракеты.

— Не понимаю, о чем вы, Сергей Львович.

Он хмыкнул.

— Сколько лет Роа? — спросила я.

— Десять.

Ого! А я отчего-то решила, что она немногим младше меня.

— Приемная семья?

— Нет. Закрытый пансион в Швейцарии. Ты найдешь адрес в бумагах, когда придет время.

— Алевтина Генриховна?

— Ничего не знает. Можешь рассказать ей… потом. Но она уже немолода. Стань опекуном Роа, Яра. Все необходимые бумаги я подготовил.

Я долго не могла ничего сказать. Не потому, что лишилась дара речи или не хотела выполнить его просьбу. Просто я окончательно поняла, что Разумовский готовится к смерти.

У него есть документы, доказывающие, что он — родной отец Роа. Меня он сделал ее мачехой, чем упростил оформление опекунства. Еще и все свое состояние на меня оформил, чтобы я передала его Роа. Он не может завещать все дочери, потому что не уверен, что у него не отнимут все, чем он владеет. Или, вернее, уверен, что отнимут.

Вот теперь мне по-настоящему стало страшно.

— Я все сделаю, Сергей Львович, — наконец произнесла я. — Вы хотите, чтобы Роа воспитывалась здесь, в России?

— Да.

— Хорошо. Я передам ей ваше наследство. Но… может… все же вы сами…

На глаза навернулись слезы. Кто бы мне сказал, что я буду жалеть Разумовского, плюнула бы тому в лицо! Он и сейчас меня использовал. Сам же сказал, что уверен, я все сделаю правильно. И все же… все же…

— Яра,