Любовь в облаках - Байлу Чэншуан

— Если вы примете эту корону сейчас, — он взглянул ей прямо в глаза, — это будет куда лучше, чем если её примет Цзи Боцзай. Если он возьмёт власть, Чаоян станет лишь тенью Му Сина. А вы… Если вы станете да сы — Чаоян останется Чаояном.

Раз уж город должен сменить правителя — то пусть это будет кто-то, кого они знают, кому могут доверять. Кровь — не гарантия мудрости, а жестокость — не добродетель. Ван Гун слишком хладнокровен, чтобы стать настоящим повелителем.

Однако не все были довольны возведением Мин И. Её пол не давал покоя многим — ведь если Чаоян будет возглавлять женщина, значит ли это, что власть в городе окончательно склонится в сторону женщин? Для кого-то это было почти еретической мыслью, предвестием гибели устоев. Но над головами всё ещё звенели осколки разрушенного миньюй — и у них не оставалось времени на споры. Сейчас им нужен был тот, кто удержит Чаоян от распада. А о прочем можно будет подумать потом.

Постепенно Мин И пришла в себя. Она молча взяла из рук Шэ Тяньлиня нефритовую корону, и в этот миг вдруг остро почувствовала — а не просчитал ли Цзи Боцзай всё до мельчайших деталей? Не было ли частью его замысла то, что она первой ступит за ворота города? Не потому ли он так спешил, выбирая самые короткие пути, будто время поджимало?

Он ведь и правда говорил — хочет подарить ей Чаоян. А теперь она стояла с этой короной в руках, окружённая старейшинами и тысячами взглядов.

Неужели теперь, когда она возглавила город, он и впрямь собирается направить взор к парящему острову Синьцао, и пойти на завоевание ради её мечты?

— Смиренно встречаем возвращение да сы в город! — с поклоном прогремел Шэ Тяньлинь, за ним хором склонились все старейшины.

Пальцы Мин И на миг дрогнули. Затем она медленно водрузила корону себе на голову.

Тем временем, четыре других города, затаив дыхание, выжидали, когда же закончится война между Му Сином и Чаояном. Они были готовы под предлогом «умиротворения Цинъюнь» ввести свои войска. Но прошёл месяц — и на фронте было подозрительно тихо. Ворота Чаояна медленно распахнулись. Цзи Боцзай — уже как полноправный гость — вошёл в город с отрядом солдат из Му Сина. Он провёл в столице недолгое время, неведомо чем занимаясь внутри дворца, а затем, ничем не объясняясь, перебазировался в отдалённые пригороды.

Тем временем, Чжуюэ поспешил направить в Чаоян грамоту: нужно ли вмешательство? Надо ли помощь? Но в ответ из Чаояна пришло вежливое и сухое: «Всё в порядке».

Что, вот так просто — и всё?

Синьцао, ближайший к Чаояну город, воспринял происходящее с недоверием. Они и сами давно облизывались на близлежащие острова, надеясь в смуте урвать хотя бы парочку. И потому, не теряя времени, отправили своих посланников — проверить, что же на самом деле творится в Чаояне.

Но стоило их послу сойти на пристани Чаояна… как он вдруг «случайно» насмерть сбил бывшего да сы, Мин Ли.

На следующий же день Чаоян объявил траур. А вместе с трауром — и месть.

— За смерть да сы — возмездие! — гласил указ новой правительницы. И в его строках уже отчётливо угадывался меч, обнажённый в сторону парящего острова Синьцао.

В Синьцао же, прочтя это, лишь дружно закатили глаза.

— Прекрасно, — фыркнули они. — Придумали «погибшего» правителя, чтоб теперь напасть на нас и отнять остров. Умер да сы? Не смешите. Они, видно, совсем рассудка лишились, если собираются воевать после похорон. Ну что ж…

И немедленно приняли вызов. Война — так война.

Однако, чем дольше продолжались сражения, тем более неладным всё это начинало казаться Синьцао. Их полководцы всё чаще хмурились: с чего это у Чаоян вдруг стало так много войска? Откуда у них столько оружия, да ещё и такого высокого качества, словно артефакты льются рекой и не стоят им ни медяка? А ведь в Синьцао цены на мягкое железо взлетели до небес — не то что для массового вооружения, даже для обычной повозки едва ли хватит.

Не успели они как следует осмыслить происходящее, как их собственная защита — защитный покров миньюй города — зашаталась. Едва удерживаясь, Синьцао был вынужден пойти на перемирие и сам предложить отдать тот самый парящий остров, о котором мечтали оба города.

Но делать это с охотой они явно не собирались. И хотя официально война была остановлена, по округе всё равно начали бродить разведчики, организовывались скрытые диверсии, начинались мелкие стычки.

Чаоян же, отдохнув и приведя силы в порядок за два месяца, воспользовался возвышенным ландшафтом парящего острова, чтобы нанести решающий удар. Под покровом туманов и ветров они разом обрушились на покров миньюй Синьцао и прорвали его.

Только тогда остальные четыре города, до того наблюдавшие со стороны, начали понимать всю серьёзность происходящего.

Чаоян и Му Син объединились. Они не просто отражали нападения — они теперь сами нападали. Сначала была война с Синьцао, теперь очередь могла дойти и до Чжуюэ или Цансюэ. Даже самый могущественный из них не мог больше чувствовать себя в безопасности.

И когда Цзи Боцзай разослал приглашения на встречу — официальные, с печатями и золотыми нитями на краях — ни один из городов не посмел проигнорировать его. Тяньгуань из каждой столицы лично прибыл на совет, чтобы сесть за стол переговоров с тем, кто, казалось, начал ковать совершенно новый порядок на этих землях.

Его требования были на удивление простыми — но и пугающе дерзкими.

Объединить денежную систему шести городов. Ввести единые законы и нормы. Сохранить за каждым городом его да сы, но признать верховенство одного правителя. Все шесть городов отныне должны платить дань, но платить его ему — наследнику Му Сина, Цзи Боцзаю.

— То есть он теперь владыка шести городов? — с раздражением бросил представитель Чжуюэ.

— Зато дань в три раза меньше, — спокойно подсчитали послы Фэйхуачэна. — Как при статусе нижних трёх городов, это даже ещё легче.

— Мы вообще-то могли бы попасть в верхние три города! — пробурчал кто-то из Синьцао.

— Верхние, нижние… — хмыкнул один из сидящих, глядя на вино, — теперь всё решает Цзи Боцзай. У него меч, армия и союз с Чаоян. А вы, Фэйхуачэн, серьёзно думаете, что могли бы стать вторыми просто на одних лепестках и танцах?

Никто не ответил. В зале воцарилась тишина, в которой шёл торг — не за медяки и не за острова, а за новый порядок мира. И, как