Любовь в облаках - Байлу Чэншуан

Она сделала шаг вперёд, глаза её были ясны, спина пряма, как клинок.

— Ты стремился возвысить вана Юна, искал власть, добивался благоволения, и ради этого причинил вред — и Цзи Боцзаю, и мне. То, что ты теперь сидишь среди развалин, — всего лишь расплата. Справедливая и неизбежная.

Она хлопнула в ладони, и этот простой звук вдруг стал холодным приговором:

— Ожидай наказания.

Сань Эр вздрогнул. Его глаза полыхнули ядом, и он взревел:

— Я — важнейший сановник Чаояна! Ты посмеешь?!

Мин И лишь спокойно пожала плечами, и в этом жесте было и презрение, и усталость:

— Я осмелилась пойти войной на весь ваш город. Что мне теперь — тебя бояться?

Она ещё раз оглядела покои, но да сы там не оказалось. Тогда, не сказав ни слова, развернулась и направилась прочь — искать дальше.

Вскоре к ней поспешно приблизился евнух, голос его дрожал от страха:

— Да сы… бывший да сы находится у наложницы Янь.

Мин И на миг замерла, всматриваясь в его лицо, затем молча кивнула и пошла за ним.

Комната была тихой, будто в ней давно никто не дышал. В воздухе стоял приторный запах благовоний. Наложница Янь склонилась на колени Мин Ли, будто уснула. А он — неподвижный, с пустым взглядом — медленно гладил её волосы, как будто всё ещё хотел сохранить в этих жестах смысл и тепло прошедших лет.

Когда он увидел Мин И, уголки его губ вдруг дрогнули, и он… улыбнулся. Тихо. Горько. Как человек, который понял, что всё уже решено.

Шаг замер. Мин И остановилась на пороге, нахмурившись. В памяти тут же всплыло: да сы почти никогда не улыбался ей. Ни тогда, когда она приносила Чаояну победу на турнирах Собрания Цинъюнь, ни потом, когда её подлинное происхождение стало явным. Казалось, он вовсе не смотрел на неё — лишь пользовался, пока была полезна, и забывал, когда переставала быть нужной.

Но теперь… теперь, в этот момент, когда город пал, когда стены рухнули, а прежняя власть рассыпалась прахом, он — улыбнулся.

Его взгляд остановился на ней, глаза чуть прищурились, в уголках залегли мягкие морщины — едва заметные, но неожиданные. И в этой улыбке не было ни насмешки, ни усталости. Только невыразимая, тихая, печальная нежность.

— Ты выросла, — сказал он спокойно. — И теперь, даже если не станет ни отца, ни матери, ты всё равно сможешь вести Чаоян вперёд.

Мин И слабо усмехнулась и, оглянувшись по сторонам, будто хотела убедиться, что он говорит именно ей, со смешком ответила:

— Да сы, вы, должно быть, в смятении. С каких это пор у меня появился отец? Или мать?

Мин Ли на миг отвёл взгляд, но затем снова посмотрел на неё — пристально, будто вспоминал годы один за другим.

— Ты дитя Мин Ань, — тихо произнёс он. — Но вырастил тебя не он. Это я держал тебя на руках. Ты была крошечной — помещалась в ладонях, как два сложенных платка. Я заворачивал тебя в подол халата и носил у сердца. Я укачивал тебя, я кормил тебя… Я провёл с тобой больше времени, чем ван Юном и ван Ци, всех вместе взятых.

И правда. Было время, когда ради её безопасности Мин Ли даже на утренние приёмы являлся с нею на руках — завернутую в пеленки, убаюканную и безмолвную, словно талисман, охраняемый от любого дурного взгляда. Всё ради того, чтобы красная жила меридианов — её врождённая сила — не привлекла чужой зависти или подозрений.

Мин И медленно опустилась на подушку напротив него, на губах играла полуулыбка, в которой едва угадывался холодок:

— Вложились не зря. Семь лет щедрых подношений Чаояна стоили воспитания одной девочки. Вполне выгодная сделка, не так ли?

Мин Ли покачал головой:

— В этот день, когда всё уже решено, мне нечего тебе подсчитывать. Я не ради выгоды пришёл говорить с тобой. Я просто хотел, чтобы ты знала — из всех детей, что были у меня в жизни, именно ты вызываешь во мне наибольшую гордость.

Мин И вздрогнула. На мгновение тишина повисла в воздухе, но вскоре она насмешливо выдохнула:

— Благодарю, да сы.

— Твоя обида справедлива, — тихо продолжил он. — Я так и не сумел стать тебе отцом. Все эти годы я был лишь правителем. Я не хвалил тебя, не оберегал, не делил с тобой радость после твоих побед. Даже когда ты приносила Чаояну славу на собраниях, я ни разу не наградил тебя по заслугам. Всё, как с твоей матерью. Я знал, как она к тебе относится, и всё равно не остановил её.

Слова были мягки, но в них звучал груз прожитых лет, и в каждой паузе ощущалась сдерживаемая вина.

Пальцы Мин И медленно сжались, ногти врезались в ладони. Она усмехнулась — коротко, холодно:

— Как и должно быть. Ведь я вам не родная.

— Но всё это время… я и не знал. Я всегда считал тебя своим родным ребёнком, — Мин Ли покачал головой, устало и с горечью. — Я боялся. Боялся, что ты станешь слишком гордой. Боялся, что ты не выдержишь бремя, которое несёт Чаоян. Боялся разрушить дело предков, растоптать вековое наследие рода.

В его глазах дрожали слёзы, но он с трудом проглотил их, не дав упасть. Его взгляд был спокоен, прямой, как у человека, наконец-то сбросившего тяжесть неизречённого:

— Теперь я больше не боюсь. Всё, что мог, я уже сделал. А судьба этого города… теперь в твоих руках.

Мин И чуть склонила голову, в её голосе появилась лукавая насмешка:

— А если бы сегодня через ворота вошёл не я, а Цзи Боцзай? Что бы вы сказали тогда?

— Я бы молил его, — ответил Мин Ли, опустив ресницы, — молил пощадить народ Чаояна. Умолял бы дать им шанс жить дальше.

Но раз зашла ты… — он вновь поднял взгляд, и в нём светилось тихое, искреннее тепло, — ты не нуждаешься в таких просьбах. Я знаю, ты сама захочешь дать им надежду. У тебя с рождения сердце, как у Бодхисаттвы — мягкое, способное к милосердию.

Мин И усмехнулась, но в её тоне вновь проступила холодность:

— Не стоит возносить меня, да сы. Вы ведь никогда прежде не хвалили меня. Зачем же теперь делать это через силу?

Она поднялась, расправила плечи. На ней не было брони — ни на теле, ни в голосе, но в её походке чувствовалась уверенность человека, что идёт вперёд, не прося разрешения и не нуждаясь в чужом одобрении.

Мин Ли поднял