Любовь в облаках - Байлу Чэншуан

Мин И махнула ему рукой и стояла на пороге, пока его фигура не растворилась в утренней дымке.

И вдруг, словно из воздуха, сзади кто-то мягко обнял её. Тёплые руки — крепкие и живые — сомкнулись у неё на поясе, дыхание коснулось шеи.

Мин И не обернулась. Только улыбнулась и откинулась назад, позволяя себе на миг прижаться к знакомому телу.

— Если мы проиграем, — сказала она негромко, — нас с тобой Чаоян увезёт обратно… Ни жить, ни умереть не даст.

Цзи Боцзай прижал подбородок к её макушке, тёплыми ладонями ласково поглаживая её руку:

— Мы не проиграем, — сказал он негромко.

Он принял вызов вовсе не для того, чтобы пасть.

Чаоян, начав войну против одного из Верхних трёх городов, нарушил правила турнира Собрания Цинъюнь. Это вызвало недовольство — у них не было общего согласия, внутренняя поддержка шаталась. Их главнокомандующий был всего лишь боевым культиватором с фиолетовой юань, боевой дух войск оставлял желать лучшего.

И даже если они надеялись задавить числом, у Цзи Боцзая был свой козырь — авангард из носителей артефактов.

Большая часть месторождений мягкого железа Му Сина теперь принадлежала не торговцам, а ему лично. Это позволяло ему в разы сократить военные расходы. Артефакты поступали непрерывно, и даже если уровень юань у воинов Му Сина был ниже, они могли компенсировать всё умелой тактикой и точной экипировкой.

Мин И сидела в звериной повозке, и, сквозь тонкое оконце, с тяжёлым чувством смотрела на бегство разгромленных войск Чаояна.

Это был город, который она охраняла семь лет. Место, где она сражалась, выживала, росла. Кто бы мог подумать, что всё рухнет вот так… быстро, окончательно.

Она молча протянула руку и коснулась пальцев Цзи Боцзая.

— Пойдём домой, — сказала она тихо.

Эта война длилась целый месяц.

Теперь… можно, наконец, остановить барабаны и поднять флаги победы. Но Цзи Боцзай не ответил ей взаимным прикосновением.

Он молча смотрел вперёд, туда, где за клубящимися облаками раскинулась земля Цинъюнь, и после короткого раздумья произнёс:

— Преследовать.

Мин И вздрогнула.

Преследовать загнанного врага? — все знали: этого не делают. Тем более дальше начиналась территория Чаояна. Зачем идти туда?

Он ничего ей не объяснил. Только поднял боевое знамя и опустил его, будто отсёк прошлое:

— Высадиться у причала Чаояна. Взять главный город.

— Да! — загремели в ответ голоса, и небо содрогнулось.

Пальцы Мин И сжались, потом дрогнули — и разжались. Её ладонь соскользнула с его руки, упала вниз.

Так вот что он задумал с самого начала…

Он с самого начала не собирался просто обороняться. Он готовился к захвату. К власти. К городу.

Её рука ещё не коснулась подушки, как он перехватил её снова.

— В этом мире слабых пожирают, — сказал он тихо, глядя ей в глаза. — Быть мягкосердечным к другим — значит быть жестоким к себе. И`эр, поверь мне. Я могу сделать так, чтобы народ Чаояна зажил лучше, чем прежде.

Забота о людях… или просто ещё большая жажда власти? — Мин И смотрела в сторону, туда, где в утреннем мареве уже вырисовывались стены Чаояна.

И впервые — не знала: всё, что она делает, вся её поддержка… это правильно? …или — фатальная ошибка?

Глава 176. Штурм города

На самой окраине Чаояна, где жил простой люд, один из жителей, проснувшись рано утром, распахнул дверь, потянулся — и тут же получил чем-то по лицу.

Он отлепил бумагу от лица и взглянул на неё.

На белом листе было выведено крупными иероглифами:

«Сердце властителя — скверно, Небо ниспослало истинного правителя.

Передайте Срединный двор — и мир обретёт покой.»

Срединный двор — это была резиденция да сы.

Слова — крамольные, почти предательские. Но они, словно снег, сыпались с неба, кружась над улицами, под носом у городской стражи.

Стражники носились по мостовым, тщетно пытаясь собрать разлетающиеся листы, а те всё летели и летели, покрывая собой улицы, лавки, крыши домов.

Сначала люди были в смятении. Перешёптывались, задавали вопросы, искали, что происходит. Но вскоре кто-то заметил: в этих строках зашифрованы два иероглифа — Мин Сянь.

Мин Сянь — их герой. О ней ходили легенды. Говорили, что она — женщина. Говорили, что недавно она принесла победу Му Сину на турнире Собрания Цинъюнь.

Для многих она с детства была образцом воли и силы. Они не понимали: как человек, отдавший Чаояну семь лет жизни, мог вдруг обратиться против него?

Власти заявляли, что она — предатель. Что сбежала, что изменила.

Но теперь, глядя на эти листки, и зная, кто такая Мин Сянь… всё больше людей начинали сомневаться.

И голоса сомнения звучали всё громче.

— А может, это сам владыка что-то сделал, — вполголоса произнёс кто-то, — вот она и ушла?

— Что бы он там ни сделал — разве это повод возвращаться с чужим войском и захватывать власть? Это же бунт.

— Эй, ты так не говори, — вмешался третий, — я бы не против, если бы она вернулась. Если уж начистоту, без неё мы бы и близко не попали в Верхние три города. А теперь ещё и обязаны платить другим… Как нам дальше жить?

— В конце концов, и семья Мин когда-то взяла власть у других, — заметил кто-то рассудительно. — Этот пост да сы всегда занимал сильнейший. А Мин Сянь была нашей законной наследницей. Владыка оказался слабым, она вправе занять его место.

— Только… эти солдаты… Вон их сколько за воротами. Все из Му Сина. Не по себе как-то.

Использовать чужую армию для внутренней смены власти — звучало как измена. И это чувство висело в воздухе.

Цзи Боцзай прекрасно это знал. Именно поэтому он с самого начала не собирался вводить войска Му Сина в город.

Он решил иначе: использует силу юань, чтобы разрушить область миньюй, защищавшую подступы к Чаояну, — и пропустит вперёд только Мин И. Пусть она разберётся.

Пусть люди увидят, что она пришла — одна.

— План неплох, — хмуро сказал Цинь Шанъу, — но вот в чём беда…

Он медленно перевёл взгляд на Цзи Боцзая:

— Если Мин И узнает, что ты сделал, она всё ещё станет делать это ради тебя?

Разумеется, не станет, — подумал Цзи Боцзай. — Именно поэтому с самого дня своей инаугурации он не подпускал Мин И ни к одному постороннему.

— Тётушка Сюнь будет при ней всё время, — пробормотал он с едва заметным кашлем.

На лице у него выступил болезненный румянец — признак переутомления, истощения до предела.

Цинь Шанъу молча