Попаданец. Вкус будущего - гурман прошлого. - Людмила Вовченко

снова строишь — и всё равно остаётся что-то непроработанное. Не ошибка. Просто пустота, которую невозможно заполнить работой. Он вернулся в дом и зашёл в свою лабораторию — как в привычное убежище. На столе стояла банка с ферментирующими листьями: он проверял их каждый день, как проверяют живое. Он снял крышку. Аромат был тёплым, сложным, обещающим. Лоран улыбнулся. Вкус сегодня был идеальным. И почему-то — впервые за долгое время — ему показалось, что идеальность не успокаивает, а зовёт. Будто где-то за пределами привычного есть другой воздух, другой ритм, другая цена за знания. Он поставил банку обратно, вытер руки — тщательно, до сухости, как всегда. В голове мелькнула мысль, странная и необъяснимая: «Иногда время выбирает тебя само». Лоран выключил свет и пошёл спать, уверенный, что завтра будет таким же, как тысячи других: кофе, точность, проекты, Лион, вкус. Он не знал, что уже сделал последний шаг по привычной дороге. И что утром проснётся в мире, где вкус ещё не стал искусством, а терпение — единственной валютой, которую принимают без вопросов.

Глава 1.

Глава 1

Земля, которая пахнет бедой

Лион в XXI веке пах утренним кофе и влажным камнем, а лаборатория — тёплым стеклом, металлом и терпким дыханием ферментации. Лоран Деверо любил эти запахи именно потому, что они были честными: каждый говорил, что происходит, не пытаясь казаться другим. В тот день он приехал раньше обычного. Праздник закончился поздно, дом всё ещё держал в себе детский смех, остаточный запах трюфеля и вина, но Лоран не умел долго жить в послевкусии — работа всегда поднимала его с мягкого кресла жизни и усаживала за жёсткий стол реальности. Он открыл лабораторию своим ключом, включил свет и первым делом подошёл к ряду банок с чайными листьями. Они стояли как маленькие вселенные — каждая в своей влажности, в своём режиме, в своей температуре. Он снял одну крышку, вдохнул. — Voilà, — пробормотал он. Voilà — «вот так», «ну вот». Запах был правильным: тёплый, глубокий, с намёком на сухофрукты и тонкую горчинку. Вкус, который обещает историю. Лоран любил такое обещание. Оно было как намёк в хорошей пьесе — ты ещё не знаешь, чем закончится, но уже понимаешь: будет честно. Он поднял взгляд на датчик температуры. Норма. Влажность — тоже. Но что-то было не так. Не в цифрах — в тишине. Он всегда чувствовал тишину процессов: если процесс «дышит» не так, как должен, это слышно не ушами, а кожей. Лоран прошёл к шкафу, достал новую партию листа — он хотел сравнить структуру, цвет, степень окисления. Взял стеклянную колбу, проверил герметичность крышки. Всё было привычно. И именно привычность оказалась опасной. Он включил небольшой аппарат для контроля влажности — устройство с тонким капилляром и резервуаром. Щёлкнул переключатель. Секунду ничего не произошло. Потом аппарат издал высокий, почти детский писк и замолчал. — Merde… — тихо сказал Лоран. Merde — «чёрт», грубое ругательство. Он не любил ругаться. В его мире эмоции не помогали. Но техника, у которой есть характер, иногда заслуживала короткого, честного слова. Лоран наклонился, чтобы проверить соединение. В этот момент он ощутил — прежде чем увидел — резкий, чужой запах. Как у перегретой проводки, но с примесью чего-то сладковато-едкого. Запах опасности. Он успел только выпрямиться и сделать шаг назад, когда воздух словно схлопнулся. Не было голливудского огненного шара. Не было времени на мысль «я сейчас умру». Был короткий удар — как если бы кто-то огромный и невидимый хлопнул ладонью по вискам сразу с двух сторон. Свет метнулся, как рыба в воде, и лопнул. Лоран успел ощутить самое странное: не страх, а раздражение. — Pas maintenant… — выдохнул он. Pas maintenant — «только не сейчас». Потом исчез звук. Исчез пол. Исчезло тело. И — появился запах. Сырость. Тёплая, тяжёлая, как дыхание погреба. Дым — не современный, не стерильный, а настоящий, с копотью и смолой. Кислая нота пота и земли. И ещё — виноград. Слабый, измождённый, будто кто-то давил ягоды не для вина, а для слёз. Лоран открыл глаза. Сначала он не понял, что именно не так. Мир был слишком близко. Потолок — низкий, шероховатый, с темными балками. Не белый, не ровный. Ткань на окне — грубая, выцветшая. Свет — не электрический. Свет был живой, дрожащий. Он попытался подняться и тут же ощутил, что тело другое. Не слабое — нет, не совсем. Молодое. Но чужое: мышцы иначе натянуты, суставы иначе работают. Голова тяжёлая. Во рту — вкус металла, как после крови или плохого вина. Лоран сел, медленно, не делая резких движений. Он не позволил себе паники. Паника — роскошь для тех, кто надеется, что кто-то другой решит за них. Он огляделся. Комната была бедной, но не нищей. Деревянная кровать, грубое одеяло, сундук, простой стол. У стены — кувшин и миска. Пол — каменный, холодный. Запах дыма шёл откуда-то снизу — значит, очаг внизу, а этот этаж или часть дома была над ним. Лоран медленно вдохнул и выдохнул. Сердце билось ровно — слишком ровно для человека, который только что… что? Погиб? Перенёсся? Сошёл с ума? Он не спорил с реальностью. Он признавал её. Это всегда было его сильной стороной. Он протянул руку — и увидел её. Ладонь была другой. Сильной, но молодой. Пальцы длинные. Кожа — не избалованная кремами, не стерильная. На костяшках — мелкие царапины. Под ногтями — тонкая полоса земли. Лоран сжал кулак, разжал. Проверил подвижность. — Calme-toi… — произнёс он вслух, чтобы услышать свой голос. Calme-toi — «успокойся». Голос был ниже, чем у мальчика, но чуть выше, чем у него самого в сорок пять. Молодой голос. Чужой. Он поднялся и подошёл к миске с водой. Над миской на стене висело маленькое зеркало — мутное, с волнами, как поверхность старого пруда. Лоран посмотрел — и на секунду всё-таки ощутил удар по нервам. Из зеркала смотрел молодой мужчина — лет двадцати с небольшим. Худощавый, но с намеченной силой в плечах. Лицо — не избалованное, не гладкое. Скулы чуть резче, чем у него самого. Глаза — серо-карие, внимательные, слишком взрослые для этого лица. Волосы — длинные, тёмные, собраны в небрежный хвост. На висках пряди выбились, будто их давно не подрезали. Щетина — неряшливая, пятнами, и это раздражало Лорана почти физически. — Mon Dieu… — прошептал он. Mon Dieu