Попаданец. Вкус будущего - гурман прошлого. - Людмила Вовченко

— «Боже мой». Он наклонился ближе. Потрогал подбородок. Потрогал волосы. Всё настоящее. Никаких «сонных» ощущений. Он снова вдохнул: дым, земля, кислота пота. Тело не было идеальным. Оно было рабочим. Но оно было молодым — и это было опасно. Молодость часто думает, что бессмертна. Лоран не думал. Лоран оценивал риски. Он умылся. Вода была холодной, с лёгким привкусом железа. Он вытер лицо полотном — грубым, пахнущим старым мылом и дымом. Внутри поднялось желание вычистить всё — себя, дом, воздух. Но сейчас не время для чистоплотного высокомерия. Сначала — понять, где он. Из дома донёсся голос — женский, резкий, усталый. — Laurent! Descends, dépêche-toi! Laurent! Descends, dépêche-toi! — «Лоран! Спускайся, поторопись!» Лоран замер. Имя. Его имя. Тот же звук. То же ударение. Значит, здесь он тоже — Лоран Деверо. Совпадение или закономерность? Сейчас всё равно. Он надел одежду, аккуратно, будто собирался на важную встречу. Камзол — средней стоимости, не роскошный, но приличный. Ткань грубее, чем его привычные рубашки. Запах — пот, дым, немного сырости. Он подавил внутреннее «фу». Это всего лишь ткань. Она не враг. Враг — растерянность. Он вышел из комнаты и спустился по узкой лестнице. Внизу была кухня — маленькая, с очагом, в котором тлели угли. Воздух густой от дыма. На столе — хлеб, кусок сыра, миска с чем-то похожим на кашу. У окна стояла женщина. Она была не старой, но усталой. Лет сорока пяти? Пятьдесят? Труд сделал её старше. Волосы убраны под чепец, руки красные от воды и земли. Лицо жёсткое, но не злое. В глазах — тревога и привычка бороться. Мать. Лоран понял это не из романтики, а по тому, как она смотрела: не на мужчину, а на ребёнка, который должен помочь, потому что больше некому. — Tu dors comme un seigneur, — бросила она, не скрывая раздражения. Tu dors comme un seigneur — «Ты спишь как сеньор (как барин)». Она говорила быстро, с лионским оттенком, который Лоран в XXI веке слышал у пожилых торговцев на рынке. Удивительно. То, что в будущем было «колоритом», здесь было жизнью. — Je… j’arrive, maman, — ответил Лоран, нащупывая язык. Je… j’arrive, maman — «Я… я иду, мама». Он сказал это мягко, без фальши. Не потому что хотел играть роль, а потому что мать — даже чужая — не виновата. Женщина резко кивнула, будто подтверждая: да, наконец-то. — Prends le seau. Et viens. La vigne… elle meurt. Prends le seau. Et viens. La vigne… elle meurt. — «Бери ведро. И идём. Виноградник… он умирает.» Лоран взял ведро. Дерево было шершавым, ручка натирала ладонь. Он сразу отметил: кожа на руках этого тела привыкла к таким вещам. Хорошо. Он вышел за матерью на двор — и остановился. Дом был одноэтажный, каменный, с пристроенной кухней и маленьким сараем. Двор — земляной, утоптанный. Запах — навоз, дым, влажная трава. Слева — маленький загон, где блеяла коза. У забора — курятник. Всё живое, всё требующее ухода. Дальше, за домом, начиналась земля. И виноградник. Половина лоз была сухая. Не «пожухлая», не «немного усталая» — мёртвая, серо-коричневая, ломкая. Другая половина держалась из последних сил: листья редкие, зелень слабая, грозди — мелкие, будто стыдились своего существования. И ещё — река. За дальним краем участка блестела вода, не широкая, но живая. Вода была близко. Значит, дело не только в засухе. Или не в воде как таковой. Мать шла к лозам с ведром, как солдат на войну. Она не плакала — у неё не было времени на слёзы. Лоран шёл рядом и чувствовал, как внутри поднимается холодная, ясная мысль: здесь всё держится на тонкой нитке. Ещё немного — и всё рухнет. — Quand est-ce que ça a commencé? — спросил он осторожно. Quand est-ce que ça a commencé? — «Когда это началось?» Мать бросила на него быстрый взгляд, удивлённый тем, что он задаёт вопрос, а не просто молча работает. — Depuis le printemps. Pas de pluie. Et la terre… elle est dure comme la pierre. Depuis le printemps. Pas de pluie. Et la terre… elle est dure comme la pierre. — «С весны. Дождей нет. И земля… твёрдая как камень.» Лоран наклонился, взял комок земли. Сжал. Земля рассыпалась. Пыльная. Песчаная? Слишком лёгкая. Удерживать влагу не умеет. Он провёл пальцами по поверхности: корка. Значит, вода, даже если есть, уходит быстро или стекает. Он огляделся: лозы посажены рядами, но междурядья голые. Никакой травы, никакой мульчи. Солнце будет выжигать землю до костей. Проблема не в количестве воды. Проблема в том, как они с ней обращаются, — подумал он. Но вслух сказал другое: — On va trouver une solution. On va trouver une solution — «Мы найдём решение». Мать фыркнула. — Des solutions… On n’a pas d’argent, Laurent. Des solutions… On n’a pas d’argent, Laurent. — «Решения… У нас нет денег, Лоран.» Вот оно. Реальность. Деньги — кровь, без которой умирает не только виноградник. Лоран не ответил сразу. Он полил одну лозу — аккуратно, не выплёскивая. Потом вторую. Потом третью. И думал. В его голове, как в лаборатории, всё уже начало раскладываться по полкам: ресурсы, риски, цели. Он не мог «починить» XVIII век одним советом. Но он мог сделать то, что умеет: видеть процессы и управлять условиями. Сначала — тело. Потом — дом. Потом — земля. Потом — люди. Сначала — понять, что он знает о своей новой жизни. Он посмотрел на мать внимательнее. Она была из тех женщин, которые не знают слова «отдых». Она не ждала помощи — она требовала её, потому что иначе они умрут. И в этом была суровая честность. — Maman… — начал он и тут же остановился. Ему нужно было осторожно. Любое странное слово — и его сочтут больным. Или одержимым. Или просто идиотом. Он сделал вид, что вспоминает. — Combien de dettes? — спросил он так, будто это нормальный вопрос сына. Combien de dettes? — «Сколько долгов?» Мать дёрнулась. — Tu as enfin décidé de penser? — бросила она. Tu as enfin décidé de penser? — «Ты наконец решил думать?» Но ответила: — Assez. Au meunier, au marchand de sel… et au propriétaire, pour la terre. Assez. Au meunier, au marchand de sel… et au propriétaire, pour la terre. — «Достаточно. Мельнику, торговцу солью… и хозяину земли, за аренду.» Аренда.