Горячий маршрут, или 23 остановки до счастья - Ольга Дашкова

— Идите в купе. Спите. И молитесь, чтобы я не выкинула вас на ближайшей станции.

— Какое купе? — спрашиваю.

— Служебное. Где вы проснулись.

— Я... спал в служебном?

— Ага. На моей полке. Спасибо вашим друзьям, они так решили.

Пытаюсь переварить информацию. Не получается. Слишком много данных для моего текущего состояния.

— Простите, — бормочу. — Я не хотел... Я сейчас пойду... куда-нибудь.

— Некуда вам идти, — она качает головой. — Ваше место оказалось занятым. Накладка в программе бронирования. Я уже проверяла. Так что поздравляю, вы временно прописаны в купе проводников. Резервное место рядом, но его утром займут. Сегодня еще терпите меня.

Я смотрю на нее. Она смотрит на меня.

— Вы это серьезно? — уточняю.

— Я похожа на юмористку? Абсолютно. Добро пожаловать в ад, солдат.

Где-то в глубине вагона снова визжат дети.

— РОООМА! ВОВА МЕНЯ ОПЯТЬ УДАРИЛ!

Проводница закрывает глаза, делает глубокий вдох.

— Идите спать, — говорит она тихо, но в голосе столько угрозы, что я не спорю.

Разворачиваюсь и иду обратно в купе. Качает. Все плывет. За окном мелькают столбы. Захожу в служебное купе. Пахнет духами. Цветочные. Легкие. Приятные. Падаю на полку, натягиваю плед. Голова раскалывается. В коридоре шумят дети.

Проводница... она была такая злая. И такая... красивая. Пышная. Грудь у нее — мама дорогая. И глаза. Зеленые.

Знакомые.

Откуда-то. Но откуда? Не могу вспомнить. Голова не работает. Закрываю глаза, проваливаюсь в сон. Последняя мысль перед забытьем:

Семь дней с этой фурией. Господи, помоги. Где-то вдалеке звучит детский крик:

— МАМА! ТЕМА МЕНЯ УКУСИЛ!

И голос проводницы, усталый:

— Все. Я увольняюсь.

Усмехаюсь и засыпаю.

Глава 3

Не спала всю ночь. Были две станции, нужно было кому-то работать, но хорошо, что пассажиры спали. Нет, вру, спала примерно сорок минут — с трех до трех сорока. Потом военный перевернулся на бок, и его храп сменился с «трактора на холостом ходу» на «бензопилу в руках маньяка». Я лежала на соседней полке, смотрела в потолок и думала о своей жизни.

Если честно, жизнь меня не радовала.

За окном было темно, поезд мерно покачивался. Дети притихли, наверно утомились и гражданка Серова каким-то чудом уложила своих террористов спать около полуночи. Бабушки в седьмом купе тоже угомонились. Айтишник, судя по тишине, тоже вырубился. Все остальные не докучали, а значит я их и не замечала.

И только мой незваный гость продолжал самовыражаться храпом. Повернулась, посмотрела на него. Лежит. Раскинулся на моем месте так, будто это как минимум двуспальный матрас. Одна рука закинута за голову, другая свисает вниз. Лицо расслабленное, почти детское — если не считать щетины, шрама и общей брутальности.

А брутальности было прям я скажу вам через край. От женщин наверное у него отбоя нет.

Шрам, да, вот шрам как-то меня зацепил. Я снова уставилась на него в полумраке, даже чуть не упала с полки. Над правой бровью. Тонкий, почти незаметный и родинка. Но я заметила это еще вчера, когда снимала с него ботинки и разговаривала у титана. Просто не придала значения — мало ли у кого какие шрамы и родинки.

Но теперь, в ночной тишине, когда спать все равно невозможно, я смотрела на этот шрам и родинку и пыталась унять странное чувство в груди.

Марат Гуляев? Нет. Не может быть.

Мало ли людей со шрамами над бровью. Села, потом встала рядом, вгляделась в лицо при тусклом ночном освещении. Темные волосы, короткая стрижка. Скулы резкие, нос с едва заметной горбинкой. Губы — полные, четко очерченные, шея крепкая, грудь широкая.

У меня перехватило дыхание. Нет-нет-нет. Сделала шаг назад. Села на свое место, сложила руки на коленях. Попыталась мыслить логически. Логика подсказывала, что родинки и шрамы бывают у многих. Это совпадение. Просто похож. Мало ли.

Сердце говорило другое.

Я не видела его почти десять лет. Мне было шестнадцать, ему — девятнадцать. Поселок у моря под Анапой, куда я приехала к бабушке на все лето, а он — к каким-то родственникам, живущим через два дома от нас. Две недели, которые я помню до сих пор. Каждый день. Почти каждую минуту.

Он был таким... Господи, он был таким красивым. Высокий, смуглый, со смеющимися карими глазами цвета крепкого чая. Гулял с местными ребятами, гонял на велосипеде, купался до темноты.

А я сидела на крыльце бабушкиного дома и смотрела, а иногда даже подглядывала. Как влюбленная шестнадцатилетняя дура с лишними килограммами и полным отсутствием уверенности в себе.

Иногда он кивал мне — вежливо, равнодушно. Однажды попросил одолжить велосипедный насос. Я покраснела до корней волос, пролепетала что-то нечленораздельное и принесла насос. Он сказал: «Спасибо, Ладок» — и ушел.

«Ладок». Одно слово. А потом я неделю нормально есть не могла. Идиотизм? Да. Но шестнадцать лет — это диагноз, а не возраст. Потом он уехал. Просто однажды утром его уже не было. И все.

А сейчас передо мной лежит мужчина со шрамом над правой бровью и родинкой. Встала, снова подошла вплотную. Наклонилась, вглядываясь в лицо, так что расстояние между нами сократилось до неприличного.

Глаза закрыты. Ресницы темные, густые. Шрам над бровью — старый, давно заживший. Родинка — точно там, где я ее помню.

— Марат Гуляев, — прошептала. — Ты или нет?

Он не ответил. Громко выдохнул во сне и снова захрапел.

— Очень информативно, — буркнула я.

Нагрудный карман. Я уставилась на него. Камуфляж застегнут на пуговицы, но нагрудный карман — нет. Оттуда торчит уголок чего-то твердого. Документы.

Мысленно поспорила сама с собой ровно три секунды. Это нарушение. Это неэтично. Это вообще-то незаконно — лезть в чужие карманы. С другой стороны — он в моем купе. На моей полке. Его друзья даже не сказали фамилии.

Профессиональная необходимость. Точка. Протянула руку, осторожно потянула документ из кармана. Военный билет. Потрепанный, но целый. Раскрыла.

Гуляев Марат Рашидович. Дата рождения...

Почувствовала, как земля уходит из-под ног. В буквальном смысле — пришлось схватиться за полку, чтобы не упасть.

Гуляев. Марат. Рашидович.

Он.

Это он.

Медленно села на свою полку, не выпуская из рук военный билет. Смотрела на фотографию — молодой, серьезный, еще без шрама — и пыталась осознать происходящее.

Марат Гуляев. Первая любовь. Безответная и дурацкая. Мой незваный гость. Вот это совпадение, да? Я осторожно вернула билет в карман, даже застегнула пуговицу.

Потом просто сидела и смотрела на него. Время шло. За окном из черноты начало проступать серое — рассвет. Деревья, столбы, снег на полях. Поезд мерно стучал колесами.

Марат