Диагноз на двоих - Марисса Эллер

Я с недовольным вздохом сажусь во главе стола, краем глаза наблюдая за побулькивающим соусом. Может, если постараться, мне удастся представить, что я все еще помешиваю его у плиты. Кэролайн так и стоит, прислонившись к дверному косяку и аккуратно скрестив ноги, чтобы не поцарапать свои белоснежные кроссовки.

– Я была у доктора Энтони на прошлой неделе… – Как только мама начинает говорить, у меня в голове всплывают тревожные уведомления, как будто мозг подцепил компьютерный вирус. Мамины визиты к ревматологу – стандартная процедура в нашем доме. После рождения Итана у нее диагностировали волчанку, и я уже не помню тот отрезок времени, когда ее болезнь не была частью нашей жизни.

Но обычно мы не обсуждаем подобные визиты к врачу – уж точно не неделю спустя. Я чувствую мурашки на затылке. Если она заговорила об этом, значит, произошло что-то плохое. Волчанка – туча, нависшая над нашим домом и готовая в любой момент разразиться дождем. Неужели что-то случилось? Мне бы уже сказали. Папа тоже был бы здесь. И Итан. Я видела ее последние анализы крови. Они были хорошие – или нет?

– Да все хорошо, не пугайся ты так, – говорит Кэролайн. Она слегка расслабляется, и я тоже. Я и не осознавала, с какой силой сжимала руки под столом. А теперь не могу ими пошевелить. Ой…

– Да, да, все в порядке. Извини, стоило с этого начать. – Мама улыбается. – Просто… в приемной я увидела листовку группы поддержки.

Я слегка оживляюсь. Это хорошо. Мама не всегда серьезно относится к своей болезни. Группа поддержки пойдет ей на пользу. Она слишком много работает и мало отдыхает. Может, группа ей поможет.

– Она для подростков. Таких, как мы, – говорит Кэролайн.

– Что значит «как мы»? – У меня не сразу получается сложить пазл воедино. Помимо внешности, у нас с Кэролайн не так много общего. Кроме того, что мы сестры и почти близнецы, нас почти ничего не объединяет. Потом до меня доходит.

– Детей с хроническими заболеваниями. – Мама не шепчет и не понижает голос, как это делают некоторые люди, говорящие о хронических болезнях так, будто рассказывают ужасный секрет. Я ценю это, но все равно напрягаюсь всем телом.

Разговор был не о маме. А о нас.

Я хочу свернуться калачиком и выкатиться отсюда. Или найти способ отправиться в прошлое и сделать так, чтобы этого разговора никогда не было.

Но я просто жду, что скажет Кэролайн. Ей всегда есть что сказать.

– Я подумала, что будет здорово поговорить с кем-нибудь, кто нас поймет.

– А мы разве не этим сейчас занимаемся? Мы есть друг у друга. Никто из нас не одинок.

– Ну пожалуйста. Я не хочу идти одна.

Я смотрю на сестру. В ее глазах есть что-то искреннее. Я знаю, что с самого детства, когда у Кэролайн диагностировали целиакию[7], она чувствовала себя не такой, как все. Из-за этого ее жизнь отличается от жизни ее многочисленных друзей. Я ничего подобного не чувствую. По крайней мере, пытаюсь не чувствовать. Ревматоидный артрит[8] у меня диагностировали чуть больше года назад, но я не сомневаюсь, что это чувство инаковости будет только расти.

Я задумываюсь. Они молчат, зная, что с ходу я не соглашусь. Чего они от меня хотят? У меня социофобия, что тут непонятного?

Я скажу нет. Раз уж я не хожу на вечеринки и не разговариваю с людьми ради развлечения, то уж точно никуда не пойду, чтобы поговорить о своей болезни.

Ни за что.

Никогда в жизни.

– Ты знаешь, что я там буду молчать, – слышу я свой голос.

Я не хотела этого говорить. Даже не понимаю, как так получилось, – слова будто сами собой вырвались изо рта.

Похоже, я просто не способна ей отказать. Все из-за глаз. Это те же самые глаза, которые я каждый день вижу в зеркале, на том же самом лице, но я просто физически не могу сделать обиженное выражение, которое появляется у нее, когда что-то идет не так, как она хочет.

Вообще, наш типичный компромисс. Если мне не придется ни с кем разговаривать, я потащусь куда угодно, лишь бы Кэролайн отстала. Так что какой смысл спорить сейчас?

– Никто не будет заставлять тебя говорить, – обещает мама.

– Говорить буду я. Я просто не хочу идти одна.

Я представляю, как Кэролайн идет одна куда бы то ни было. Из невидимых колонок играет музыка. Вентилятор включен на полную мощь. На потолке зажигаются прожекторы, выгодно освещая ее лицо. Яркость и живость Кэролайн заметны каждому, кто на нее смотрит.

Я совсем другое дело. Если рядом со мной будет что-то яркое – скажем, самый яркий солнечный луч, который видели в Северной Каролине, – я спрячусь за ним со своими разрушающимися суставами и огромным количеством веснушек.

Бульканье усиливается, а это значит, что соус перегревается. Я вскакиваю на ноги и ударяюсь коленом о стол. Оно пульсирует болью, но ненамного сильнее, чем обычно.

– И когда собрание группы? – спрашиваю я. Я помешиваю соус – это успокаивает, хотя есть угроза, что пальцы вокруг лопаточки не разогнутся.

– Сегодня вечером. Выходим через полчаса.

Я прислоняюсь лбом к дубовым шкафам. Это же самая настоящая засада. Они подстроили все так, чтобы я не смогла отвертеться.

Мне надо переодеться. И сделать что-то с вороньим гнездом на голове. Даже спагетти сварить не успею. Я выключаю плиту, накрываю кастрюлю крышкой и вздыхаю. Указываю на маму красной от соуса лопаточкой. Она улыбается, потому что знает, что выиграла.

– Не дай бог Итан что-то тронет, пока меня не будет.

Глава третья

Вторник, 18 августа, 18:03

Рори: Как лето? Ты куда-то пропала

Айви: Нормально. А твое?

Рори: Да вроде норм. Сейчас объезжаю колледжи Роли.

Айви: Напомни, какие?

Рори: Все. В Роли куча колледжей

Рори: сейчас мы в Мередит

Айви: извини, что не смогла поехать

– А где это вообще проходит? – спрашиваю я. Я так долго решала, что надеть, что в итоге причесываюсь в машине. Не хотела снимать пижаму с пятнами от маринары, потому что она моя любимая, но не могу же я выйти в люди в синих плюшевых штанах с принтом в виде пиццы.

Никогда не пойму, почему существуют такие социальные правила. Без них моя жизнь была бы куда проще. Было бы куда проще, если бы я о них не