Замочная скважина - Джиджи Стикс

был подобен скальпелю. «Мистер Рочестер превыше всего ценит осмотрительность. Если вы планируете делиться подробностями его жизни с кем-либо за пределами поместья, скажите мне сейчас. Мне приказано отвезти вас обратно в аэропорт».

Сердце заколотилось в груди с такой силой, что стало трудно дышать. Они не могут меня вернуть. Мне больше некуда идти. «Ему не о чем беспокоиться, — выпалила я, и слова прозвучали отчаянно-искренне. — Там никого нет. Я совершенно одна».

Он медленно кивнул, и, казалось, мой ответ его удовлетворил. Машина продолжила путь в гробовой тишине. Я уставилась на тонированное стекло, на свое бледное, искаженное тревогой отражение. Почему, черт возьми, я позволила себе так отчаяться? От осознания собственной беззащитности в животе зашевелилась тошнотворная, живая тяжесть.

Я только что сказала ему, что я совершенно одна в этом мире. Что за мной никто и никогда не придет.

Водитель свернул на дорогу, которая почти сразу начала сужаться, будто втягивая нас в свою утробу. Деревья сомкнулись над головой, сплетаясь в темный свод, похожий на ребра исполинского зверя. Между стволами стелился туман, настолько густой и жадный, что он поглощал свет фар, оставляя лишь жалкое желтое пятно на несколько метров вперед.

Я смотрела сквозь перегородку на его затылок. Эта тишина была звонкой, налитой невысказанными угрозами.

Где-то во время этого допроса мы съехали с большой дороги и теперь мчались по узкой, петляющей лесной просеке, с обеих сторон стиснутой стеной колючего кустарника. Я теребила кожаную ручку сумки, с тревогой осознавая, что остров Хельсинг на карте казался точкой, а в реальности превращался в бескрайнюю, враждебную территорию. Что, если он везет меня не в поместье, а в глухую чащу, откуда не выходят?

«Далеко ли еще до дома?» — спросила я, и голос прозвучал чужим.

«Шестьдесят миль».

«Какое оно... поместье?»

«Скалы на западе. Тысяча акров леса на востоке».

Внутри все сжалось в холодный, тугой комок. Я вытерла потные ладони о колени джинс. Этого я и хотела, не так ли? Изоляции? Места, где меня никто не найдет? Объявление на Facebook Marketplace обещало работу с проживанием — и это был мой единственный козырь. Будь я в здравом уме, я бы никогда не пошла работать с детьми. Двух лет в роли мачехи-подростка для отпрысков того старого ублюдка мне хватило на всю оставшуюся жизнь, но других вариантов не оставалось.

Я старалась не думать о том, что буду делать, если все пойдет наперекосяк. Просто нужно продержаться, пока не придумается план «Б». Мы ехали уже несколько часов, петляя то вдоль обрывистых скал, то через лесную глушь. Ни фонарей, ни ответвлений — только эта бесконечная, засасывающая дорога. Когда веки уже начали слипаться от усталости и напряжения, фары выхватили из пелены тумана массивные кованые ворота, чей ажурный узор напоминал решетку на склепе.

Я выпрямилась, дыхание снова застряло. «Это Рочестер-Мэнор?»

Он молча кивнул.

Ворота бесшумно распахнулись, и мы поползли по извилистой аллее, где буйно разросшиеся живые изгороди образовывали темный туннель, а ветви старых деревьев склонялись низко, словно шепчась о каких-то древних и страшных тайнах. Я подавила дрожь, снова и снова повторяя про себя, что все будет хорошо.

И тогда впереди, в разрыве туннеля из листвы, возник он — особняк. Черная, угрюмая громада, впившаяся в небо остроконечными шпилями и громоздкими контрфорсами. Все его многочисленные окна были темны и глухи, как пустые глазницы на выбеленном черепе. Ветер выл в его карнизах и водосточных трубах, и этот звук был похож на протяжный стон умирающего.

Лимузин остановился. Внезапно наступившая тишина была оглушительной; в ушах зазвенело, и я услышала, как мой собственный пульс отбивает тяжелые, мерные удары, словно отсчитывая секунды до неотвратимого падения.

«Поздравляю. Вы прошли собеседование», — его голос прозвучал сухо и формально. Он кивнул в сторону особняка. — «Миссис Фэрфакс позаботится о вас».

Внутри все оборвалось и рухнуло в бездну. «Какое собеседование?»

Перегородка между салоном и водителем плавно и бесшумно поднялась, отрезав его от меня, отрезав меня от последней связи с внешним миром. Вся усталость испарилась, сменившись чистым, леденящим страхом. Я впилась пальцами в сумку, распахнула тяжелую дверь и вздрогнула, когда ледяные капли дождя ударили в лицо, словно тысячи мелких острых игл.

Я ступила на гравий, который хрустнул под подошвой с сухим, костлявым звуком. Лимузин тронулся и растворился в тумане, оставив меня одну — крошечную, дрожащую точку перед лицом этой гигантской, безмолвной темноты. Холодная дрожь пробежала по спине и устремилась вниз, в самое нутро, поселившись там тяжелым, неживым грузом. Я сбежала от тюрьмы, от закона, от прошлого. Так почему же у меня было чувство, будто я только что шагнула в другую, куда более страшную клетку?

 

ДВА

ЗАМОЧНАЯ СКВАЖИНА

Ты — прекраснее тех, что были до тебя. Редкая жемчужина, выброшенная бурным морем прямо к моим ногам. Эти шелковистые светлые волосы, что пахнут чужим мылом и страхом. Эти широкие голубые глаза, в которых плещется целый океан невысказанных ужасов. И эта грудь… такая пышная, такая податливая, что, кажется, ею можно задушить человека — медленно, нежно, растягивая мучительный восторг до самого рассвета.

Ты еще не знаешь об этом, глупая птичка, но ты уже принадлежишь мне. Твоя свобода — мираж, твои надежды — пепел. Я вижу, как твои грехи, липкие и темные, проступают сквозь тонкую кожу, как клеймо. Вижу, как ты прикусываешь свою пухлую, алую губу до боли, как твой взгляд мечется по сторонам, выискивая в сыром мраке хоть намёк на спасение.

Его не будет.

Я уже представляю, как буду ломать тебя. Как сладкие всхлипы будут рваться из твоего перехваченного горла, как мольбы, сначала гордые, потом отчаянные, будут стекать с твоих грязных уст. Я буду дирижировать твоим телом, как марионеткой, заставляя его содрогаться в такт моему желанию, наблюдать, как по твоей коже бегут судороги отчаяния и боли. Твои прелестные черты, столь тонко вылепленные, обретут новую, изысканную глубину, когда исказятся гримасой чистого страдания.

Из тебя мог бы получиться прекрасный труп. Изысканный. Запоминающийся.

Добро пожаловать в Рочестер-мэнор, моя милая, заблудшая Аннализа. В глубине души, в той самой темноте, что ты боишься в себе признать, тебе уже нравится быть моей игрушкой. Остальные… остальные не продержались долго. Их души оказались слишком хрупкими, их страх — слишком пресным. Но ты… в твоих глазах я вижу ту же грязь, что и в моей душе. Возможно, ты продержишься достаточно долго, чтобы я смог насладиться тобой в полной мере.

Возможно, ты даже полюбишь свою