Я не выйду за тебя, Вахабов! - Лита Летинская

— Как ты узнала? — мой голос тоже дрожит, нет во мне сил прятать расстроенность.

— Рус пришел ко мне и сам сказал, что не посылал сватов. Это дядя его, отец Алана подсуетился. Я к отцу сразу побежала, просить, чтобы отменил свадьбу, он сказал, что слово уже дал и отменять ничего не будет, — она сквозь слезы и всхлипы слова выговаривает.

— Это всего лишь свадьба, я с дядей поговорю, постараюсь уговорить его, чтобы развестись вам дал.

— Ты что! Не нужно, бесполезно это, — сникает совсем, а голос в шепот превращается. — Знаешь, я на коленях ползала, умоляла, чтобы не выдавал меня за Алана, просила, слезы выплакивала, бойкот устраивала, ничто не помогло. Сказал: слово мое нерушимо, не взять его обратно, не спрятать, быть мне женой Алана.

Она рассказывает, а мое сердце двойной болью прорезает, за нее и за себя.

На расстояние, запереть свое сердце на замок, заморозить его и на паузу поставить хочется.

— А Русик как же? Неужели смирился, ничего не предпринял?

— Всего раз к нам зашел, после того как мне рассказал. С отцом разговаривали долго они и после этого не приходил больше, — голову опускает, свешивая ее как у безвольной марионетки, мне ее боль забрать себе хочется. Не представляю, что сделала бы, если меня замуж за нелюбимого отдали.

Но мой отец всегда характером мягче был, чем его брат Арслан — отец Мадины. Он всегда говорил мне: Аленка, замуж нужно по-любви выходить и никак иначе. Но его нет в живых уже три года и брата его вразумить некому.

— А сегодня в дом своему брату вел. Я себя овцой на заклание чувствовала, так же безнадежно. Ноги отказывались из дома отчего выходить. Ты представляешь, он сам меня брату своему отдал! — голос ее сипит, едва слышно, что она рассказывает. Как же трудно из себя слова выдавливает, а последнее слово почти глотает, задыхаясь.

— Неужели сделать ничего нельзя? — не замечаю, как вслух эту фразу произношу, она крутится в моей голове не переставая. Мадину в руках своих держу, Бедная моя, помочь чем не знаю.

— Рус к прадеду моему ездил, старался через старших все решить, но не вышло у него. Невеста согласилась сказали и отправили его.

Раяна приходит со стаканом воды, а за ней тетушки вереницей тянутся так, что она даже стакан передать не успевает.

Мадинка снова под фату прячется.

— Ну скромная невеста досталась, — снова ропщут. — На фотосессию выйти нужно, а она фатой прикрывается. Дай хоть взглянуть, какую красавицу отхватили.

— Я не хочу фотографироваться! — Мадинка в мою руку вцепляется, отпустить боится.

— Да как же так? Нельзя не фоткаться! А на память что останется? Такой день запечатлеть на года нужно!

Отнимают у меня Мадинку с дивана стягивая.

Фату приподнимают в несколько рук, над невесткой своей кружатся.

Глаза ее блестят, но макияж плотный скрывает красноту вокруг глаз, лишь покрасневшие белки да дрожащие слезы на ресницах ее состояние выдают.

— Ничего страшного, невеста от счастья плачет, — бормочет одна.

— На долгую счастливую жизнь выплакивается, — говорит другая.

Но я правду знаю. Такого глубокого горя, как ее только по потери очень близкого человека можно испытывать, я сродни ее горе чувствую. Ведь Вахабов для меня теперь умер навсегда, он женат на моей сестре, а значит не досягаем для моих чувств, я могу к нему только родственные проявлять, совсем не те, что на самом деле испытываю. Нельзя видеться нам, это я четко понимаю. Не смогу душой кривить, за их показным счастьем наблюдать и улыбаться.

Даже если не поступлю в мед, все равно в Москве останусь. Работать буду и на заочке что-нибудь подыщу. Может на курсы какие пойду, решаю для себя окончательно. Со стороны на бедную сестренку смотреть, дядя Арслан не даст согласия на развод, раз уж все метания Руслана тщетными оказались. А значить будет как в недоброй сказке и жили они до долго и умерли в один день. Вот только счастье в ней не предусмотрено.

До вечера я с Мадинкой. Потом ее родственники уедут и она навсегда родней своего мужа считаться станет. В стан его семьи перейдет. Стараюсь поддержать ее чем могу, убедить, что все еще можно переиграть, через время развестись, но сама в свои слова не могу поверить. Как же Мадину убедить? Пока живы старшие вряд ли им это удасться. Отец Мадины очень непримиримый человек. Он меня — молодую девчонку и не послушает. Его слезы дочери не разжалобили. А спустя годы, может они и сами не захотят разводится. Эта мысль новую колющую боль в груди вызывает — мне тоже смириться придется. Не в силах я изменить что либо. Я дядю сама до чертиков боюсь. Слишком уж он строгих принципов придерживается.

Настает время уходить. Гости расходятся, разъезжаются по домам. Мадинка словно замороженная после фотосессии. Тетушки на ней настояли и к гостям невестку вывели, постоять, полюбоваться празднующим.

Мадина все время взгляд не поднимала, боялась, видимо, свои глаза заплаканные показать. Фотографу пришлось довольствоваться этим, на его просьбы посмотреть в камеру она молчанием отвечала не поднимая глаз.

Мадина держит мои руки до последнего, в ее глазах мольба не оставлять. Но как возможно? Я не могу остаться в чужом доме третьей лишней — никто не позволит. У меня осенью учеба, мать насядет, как всегда, чтобы на отлично первую сессию вытянула. Подработку какую-нибудь найти, чтобы на шее у нее не висеть. Ей братишку нужно поднимать.

В глубокой задумчивости во двор выходу. Здесь музыка до сих пор играет.

Мои планы прерывает парень во всем черном, не знаю его, со стороны жениха может родственник. Вырастает передо мной как ворон, резво лезгинку чеканит, на танец меня зазывает. Делать нечего, проходу мне не дает, встаю на цыпочки, плавно по кругу иду, украдкой на парня смотрю, улыбается уголками рта, глаза горят, а танец только бодрее становится.

Боже, как не хочу на себе заинтересованные взгляды ощущать, сейчас претит мне все это.

Парень не отстает, в танце его увожу к разорванному краю толпы, хочу выскользнуть побыстрее.

Взгляд бросаю в ту сторону и меня словно молнией бьет! Ноги движутся на автомате, а внутри у меня все обмирает. Там жених стоит, белый ворот рубашки под черным пиджаком его смуглую кожу оттеняет, брови вместе слились, а из под них глаза на меня смотрят, до боли родные,