Даруй свободу или Зов драконьей крови - Бай Мурзаева

утоление голода и жажды, странным образом вернуло мне крупицу самообладания. Пусть я в клетке, пусть я меняюсь, но я все еще жива. А раз жива, значит, нужно найти выход из этого ада.

Отчаяние — это роскошь. Роскошь, которую я не могу себе позволить. Где-то там, за этими стенами, существовал другой мир.

Мир, где я жила, спорила с коллегами, смеялась. Мой мир. Где самым страшным для меня было не успеть выполнить работу в сроки и быть уволенной. И я вернусь в него. Обязательно вернусь.

Будет и на моей улице праздник. Я заставила себя поверить в эту старую, как мир, поговорку. Просто нужно выбраться.

Первый шаг — информация. А единственный ее источник сидел напротив и смотрел на меня.

Я собралась с духом, откашлялась, очищая горло от хрипоты. Голос прозвучал тихо, но уже более уверено, чем раньше.

— Ты знаешь, где мы находимся?

Он не ответил. Даже не пошевелился. Его медные глаза были прикованы ко мне, но в них не было и намека на понимание или желание вступить в контакт.

Меня это не остановило. Отчаяние сменилось настырным упрямством. Я попробовала снова и, приподнявшись на коленях, медленнее, четче артикулируя каждое слово, как будто разговаривала с глухим или с иностранцем, спросила:

— Ты… меня… понимаешь? Говоришь?

На этот раз он отреагировал. Не словами, нет. Он чуть склонил голову набок, и в его взгляде промелькнула тень чего-то, отличного от равнодушия. Заинтересованность? Нет, скорее… любопытство.

Молчание было его ответом, но он меня слышал. Понимал ли? Этого я сказать не могла.

По крайней мере, он не рычал и не бросался больше на прутья.

Я не сводила с него глаз, отзеркаливая его же поведение. Если он предпочитал молчать и наблюдать, я буду делать то же самое. У меня в запасе было только терпение и тихое упрямство.

Солнце, пробивавшееся сквозь зарешеченное окно, бросало золотую полосу, медленно сползавшую по стене, вытягивая и без того причудливые тени от наших клеток. В камере становилось прохладнее, и мое новое, чешуйчатое тело, казалось, было к этому куда более восприимчиво. Я ежилась, пытаясь сохранить тепло, и следила за полосой света, как за последней нитью, связывающей с внешним миром.

Когда солнечная полоса окончательно угаснет, наступит ночь — первая ночь в моей новой шкуре.

Я забралась в свой угол, где лежала куча прелой, колючей соломы, служившей и матрасом, и одеялом. Зарылась в нее глубже, пытаясь согреться, но холод каменного пола просачивался сквозь солому, заставляя меня сжиматься в комок.

В тусклом свете я видела очертания рогатого. Он не шевелился, сидя в той же позе, но его глаза были открыты и, мне кажется, были прикованы ко мне.

Я закрыла глаза, пытаясь заснуть, но тело напряглось, когда из его клетки донесся легкий шорох. Приоткрыла один глаз и увидела, как он стянул со свой соломенной подстилки грубую, потертую накидку и протолкнул ее между прутьями в сторону моей клетки. Потом так же медленно вернулся на прежнее место.

Лежать на этом жестком, пахнущем пылью и чужим потом куске ткани было немыслимо. Но еще немыслимее было замерзнуть до костей. Я потянулась, схватила накидку и набросила на себя. Она была теплой.

— Спасибо, — прохрипела я тихим голосом.

Он не ответил. Когда я, сжавшись в его накидке, наконец погрузилась в тяжелый, тревожный сон, мне показалось, что звук его дыхания стал чуть тише.

Глава 4

Мужчина, которого я уже успела за пару дней мысленно осыпать самыми отборными ругательствами, вкатил свою визгливую тележку.

Он швырнул в мою клетку лепешку и небольшой, жареный кусок мяса, завернутый в промасленную бумагу. Пахло оно не особо аппетитно, но мне уже было все равно, лишь бы набить чем-то желудок и заглушить ноющую пустоту внутри.

— На, красотка, подкрепись, — его голос прозвучал притворно-сладко — Завтра для тебя особый день.

— Что будет завтра? — выдохнула я, сама не ожидая, что осмелюсь спросить.

На его лице расползлась довольная ухмылка. Он явно ждал этого вопроса.

— А вот и заговорила наша рыбка! — он подошел вплотную к прутьям. — Завтра Маг решит, пригодна ли ты для его целей. Если да — начнется самое интересное. Если нет… — Он пожал плечами. — Корм для его питомцев тоже нужен.

Маг? Корм для питомцев? Я невольно посмотрела на свои чешуйчатые руки и сжала похолодевшие пальцы.

Он громко рассмеялся, видя мою реакцию, хлопнул ладонью по пруту прямо перед моим лицом и, насвистывая, направился к клетке рогатого.

И снова бросил ему лишь одну поилку с водой на пол. Я уже заметила эту странность: мне приносили еду, а ему только воду да лепешку раз в день. И никогда — мясо.

— Что, рогатый, злишься? — он ехидно хмыкнул, упираясь руками в бока. — Ничего, скоро будешь сговорчивым. А то в прошлый раз ты девку чуть не разорвал. Неблагодарная тварь.

Я украдкой взглянула на рогатого. Он не двигался, но в его позе появилась каменная, собранная напряженность, будто перед прыжком. Медные глаза, обычно отрешенные, теперь пристально и тяжело смотрели на мужчину, казалось, что в их глубине собиралась свирепая буря.

Мужик плюнул сквозь прутья, едва не попав в рогатого, и довольный, что тот не кинулся снова, усмехнулся и покатил свою тележку к выходу.

Я сидела, не в силах оторвать взгляд от неподвижной фигуры напротив. Чуть не разорвал. Эти слова эхом отдавались в моей голове. Страх, который я пыталась в себе задавить, снова поднял голову.

Сжала в руке свой паек. Лепешка и мясо. Голод уже стал моим спутником в этих стенах, и мысль отдать часть скудной пищи заставляла желудок сжиматься от протеста. Посмотрела на могучую фигуру рогатого, на впалые мышцы на торсе, проступавшие сквозь узор из чешуи. Рогатый был похож на загнанного зверя, чью ярость пытались сломить голодом. Казалось, они боялись его. Боялись настолько, что держали в полуголодном состоянии, пытаясь контролировать.

Если завтра я не стану кормом, то когда-нибудь точно выберусь отсюда и мне понадобится сила. И он был воплощением этой самой силы, даже изможденный. А мне одной будет не справиться. И Саша… Мысль о ней кольнула. Неизвестно, выжила ли. Может, ее, как и меня, засунули в такую же комнату напротив какого-нибудь другого несчастного? А может… резко оборвала себя, не смея додумать мысль до конца. Нет, лучше верить, что она жива. Я не хочу быть единственной выжившей из нас