Измена. Лишняя жена дракона - Лиссбет Котцова

тихого приказа открываются ворота, склоняются головы, подписываются приговоры, женщины перестают плакать и начинают благодарить за то, что их уничтожили не слишком грубо.

Я всё ещё держала руку над свитком. Кровь с пальца уже впиталась в пергамент, и алые строки ползли по документу, переписывая условия развода. Магия шипела, будто недовольная змея.

Шавцихе.

Слово стояло теперь между мной и всеми ими — чёрное, тяжёлое, пахнущее пеплом.

Я не знала этого места. Не видела его своими глазами. Но тело Тамары помнило, как вздрагивали люди, когда это название произносили шёпотом. Чёрная крепость рода Орбелиани. Высохший источник. Башни, куда не долетали птицы. Стены, которые по ночам плакали женскими голосами.

И ещё память — чужая, острая, как заноза под ногтем.

«Никогда не проси Шавцихе, Тамара. Они отдадут тебе эту крепость с радостью. Потому что оттуда не возвращаются».

Кто сказал это? Женщина? Старуха? Мать?

Воспоминание рассыпалось раньше, чем я успела ухватить его.

— Странно, — сказала я, глядя на Левана. — Несколько минут назад вы так хотели, чтобы я ушла. А теперь вдруг передумали?

Его лицо не изменилось, но глаза стали темнее. В них больше не было прежней холодной усталости. Там появилось раздражение. И что-то ещё, от чего у меня по спине прошёл ледяной сквозняк.

Не страх за меня.

Страх потерять контроль.

— Шавцихе не пригодна для жизни, — сказал он. — Там нет слуг, нет защиты, нет воды в источнике. После заката туда не ходят даже пастухи.

— Великолепно. Значит, никто не будет беспокоить меня визитами.

Кто-то из молодых лордов коротко усмехнулся, но тут же замолчал под взглядом старейшин.

Кетеван медленно подняла голову. Слёзы на её ресницах уже высохли. Теперь она смотрела осторожно, почти внимательно. Как человек, который внезапно понял: вещь, которую он считал сломанной, может порезать руку.

— Тамара, — мягко сказала она, — не надо так. Я понимаю твою боль. Правда. Но Шавцихе… это не гордость. Это самоубийство.

Я повернулась к ней.

Беременная красавица. Истинная пара. Женщина, которой сегодня позволили стоять рядом с чужим мужем и изображать жалость к жене, которую вытесняли из жизни.

— Как трогательно, — сказала я. — Вы уже забрали мужа. Теперь переживаете, чтобы мне досталось место получше?

Кетеван опустила ладонь на живот. Жест был красивым, выученным, почти священным. В зале сразу потеплели взгляды. Женщина с ребёнком всегда удобна для чужого сочувствия. Особенно если рядом стоит жена без ребёнка.

— Я не хотела причинить тебе зло.

— Нет, конечно. Вы просто оказались в его постели, потом возле него на Совете, потом рядом с документом о моём разводе. Зло само как-то пришло и село рядом.

По лицу Кетеван скользнула тень.

Быстрая.

Настоящая.

И от этого мне стало легче. Не потому, что я хотела её злить. А потому, что маски всегда страшнее лиц. Когда человек показывает хоть кусочек правды, с ним становится проще воевать.

— Довольно, — вмешался старейшина с серебряным посохом. — Право Орбелиани действительно существует. Если княгиня требует родовое имущество в качестве отступного, Совет обязан рассмотреть требование.

— Рассмотреть, — резко сказал Леван. — Но не одобрить.

— Князь Арагвели, — старейшина чуть склонил голову, и в этом движении было больше угрозы, чем уважения, — кровь уже принята свитком.

Леван перевёл взгляд на пергамент.

И впервые я увидела на его лице настоящую злость.

Не на меня даже. На закон. На свиток. На магию, которая посмела послушаться не его.

Пламя в чашах дрогнуло. Воздух за его спиной снова искривился. На миг мне показалось, что за плечами князя раскрывается огромная тень — крылья, рога, чёрная чешуя, горящие глаза. Моё сердце забилось так сильно, что в ушах стало больно.

Дракон.

Это не было метафорой.

Мужчина передо мной действительно был чудовищем под человеческой кожей.

И прежняя Тамара любила его.

От этой мысли мне стало холоднее, чем от всех шёпотов Совета.

— Тамара, — Леван сделал шаг ближе.

Тело захотело отступить. Снова не моё желание — его память. Мышцы сами вспомнили: когда он подходит так близко, нужно опустить взгляд, иначе будет хуже. Не удар. Нет. Он, возможно, никогда не бил её. Бывают мужчины, которым не нужно поднимать руку. Они ломают иначе: молчанием, холодом, отсутствием, сравнением с другой женщиной.

Я не отступила.

— Подумай, — сказал он тише. — Ты злишься. Ты хочешь наказать меня.

Я чуть не рассмеялась.

Наказать его?

Мужчины удивительно часто считают женскую боль спектаклем, устроенным специально для них.

— Уверяю вас, князь, — произнесла я, — когда женщина выбирает, где ей жить после предательства, она не всегда думает о мужчине.

Он будто не услышал.

— В Шавцихе нет жизни.

— Значит, мы подойдём друг другу.

Его пальцы сжались.

На мгновение мне показалось, что он скажет что-то человеческое. Не приказ. Не угрозу. Не очередное «ты не понимаешь». Может быть: «Мне жаль». Может быть: «Я не хотел, чтобы так вышло». Какая глупость — даже сейчас, внутри чужого тела, после чужого унижения, какая-то измученная часть души всё ещё ждала от мужчины простого человеческого слова.

Но Леван Арагвели сказал:

— Ты не выживешь там одна.

И всё.

Не «я боюсь за тебя».

Не «прости».

Только оценка моей беспомощности.

Я медленно выдохнула.

— Тогда Совет скоро получит удобную вдову вместо неудобной бывшей жены.

В зале кто-то резко втянул воздух.

Кетеван побледнела по-настоящему.

Леван смотрел на меня так, будто я только что открыла дверь туда, куда ему самому было страшно заглянуть.

Старейшина ударил посохом.

— Требование принято. Крепость Шавцихе, земли вокруг неё, высохший источник и всё имущество, связанное с родом Орбелиани, переходят княгине Тамаре Орбелиани в качестве отступного после расторжения брака.

Свиток вспыхнул.

И боль прошила моё запястье.

Я охнула, не удержавшись. Кольцо на пальце стало горячим. Брачный камень, ещё недавно красный, потемнел, налился чернотой и треснул тонкой линией.

Леван резко протянул руку, словно хотел схватить меня.

Я отступила.

Поздно.

На коже под кольцом проступил след — тонкий, тёмный, похожий на ожог в форме замкнутого крыла.

— Что это? — спросила я.

Мой голос прозвучал хрипло.

Старейшина отвёл глаза.

Кетеван прижала ладонь к губам.

А Леван слишком долго молчал.

— Остаток брачной метки, — сказал он наконец.

— Остаток?

Я стянула кольцо. Оно не хотело сниматься, будто вросло в кожу. Пришлось дёрнуть сильнее. Боль ударила до плеча. Кольцо упало на каменный пол с таким звоном, словно разбилась чашка