Ключ к Эверленду. Хроники Вигора - Юлия Александровна Васильева

— Я пейзажистка. В Лионе мне просто уже нечего изображать.

Мадлен даже не пытается скрыть неприязнь. Она, очевидно, воспринимает меня как маргиналку, чем окончательно меня забавляет. Чудная выдастся поездка.

Доносится шум шагов со стороны крыльца. Хозяйка спешно выходит навстречу гостю. Как приличная девочка, я должна ждать в гостиной. К счастью, я не такая. Следую за Мадлен. Когда я появляюсь в холле, незнакомец снимает с головы шляпу. Повесив головной убор на вешалку, он неожиданно оборачивается прямо ко мне. Меня словно опаляет жаром, хотя в его взгляде нет ни капли осуждения.

— Приветствую, мадемуазель.

Моё внимание приковано к его лицу, но нас прерывают. Фанже оборачивается и застаёт меня на месте моего маленького преступления. Вена на её лбу пульсирует сильнее, губы ползут вниз, готовые изрыгнуть поток ругательств.

Ситуацию спасает появившаяся в холле девушка в сером рабочем комбинезоне, не лишённом, впрочем, своеобразного изящества.

— Мадам, обед подан.

Фанже выверенно находит в холле напольные часы и, успокоившись, кивает. Кажется, она хочет контролировать абсолютно всё. «Наверное, она и спит в обнимку с этим хронометром», — мелькает у меня в голове, и я снова нелепо улыбаюсь.

Указав мне на уборную, женщина и священник остаются в холле. Спиной я чувствую их взгляды. Возвращаюсь и застаю их на тех же местах, погружёнными в молчаливый диалог.

Внезапно раздаётся стук каблуков по лестничному паркету. Подхожу к моим новым «радушным» друзьям — мне тоже не терпится узнать, кто спускается к нам.

Девушка появляется в поле зрения, и я пристально её разглядываю — раз уж меня считают нахалкой, не буду портить впечатление. Стройная, почти андрогинная фигура скрыта простым чёрным платьем в пол. На плечах — лёгкая паутинка-шаль, кольца кружева обнимают хрупкие ключицы. Графитовые волосы собраны в аскетичную причёску, пресекающую любую вольность. Она напоминает мне свою мать — не внешностью, нет, а состоянием. Словно наивное дитя растворилось в образе матушки, став её бледной тенью.

Она приближается, и вот что я вижу! В карих глазах, в разрез всей внешней аскезе, плещется настоящая страсть. И предмет её обожания стоит бок о бок со мной. О, как всё запущено. Девушка буквально тает рядом со священником, и это так заметно, что даже мне становится неловко.

Она тихо, почти шёпотом, здоровается с викарием, обменивается с ним парой светских фраз. Её маман, похоже, ни капли не удивлена поведением дочери. Что ж, праведники, оказывается, не без греха. Взгляды обращаются ко мне, и приходится вступать в беседу.

— Прошу, пройдемте в столовую. Расскажете о себе за чаем, — Мадлен Фанже походкой капитана фрегата возглавляет процессию. Её дочь, представившаяся Виолеттой, безропотно следует за родительницей.

Я иду между Виолой и викарием его взгляд, прикованный к моим лопаткам и шее, буквально ощущается. Признаться, я не обделена мужским вниманием и обычно оно меня не смущает, но сейчас меня посещает иное чувство, настороженное и острое.

За столом Мадлен Фанже занимает главное место, по правую руку от неё — пастырь, по левую — Виолетта. Я сажусь напротив. Свет из окон за их спинами скрывает лица в тени, моё же, напротив, оказывается полностью освещено. Смотрят, будто на снег в июле, но мне не жалко — пусть разглядывают.

Викарий читает краткую молитву. Домочадцы не берутся за руки, а лишь складывают ладони на краю стола, склонив головы. Я храню подобающее молчание, вторив общей атмосфере. После «аминь» жизнь возвращается в привычное русло. Крошечные сэндвичи со свежим салатом и спелым ломтиком томата занимают меня куда больше их молчаливого презрения. Чай, идеальной температуры, с тонкой ноткой чабреца, прекрасен. Обитатели дома не отводят глаз, надеясь, видимо, смутить меня, но это никак не портит мой аппетит. Интересно, как бы они развлекались не окажись я здесь?

— Кто из художников вас вдохновляет? — пастырь пытается завести светскую беседу.

— Мне близки Ханс Руди Гигер, Мауриц Эшер, нравится и Климт.

— Неожиданный выбор для пейзажистки, — подмечает священник.

— Вы знакомы с их работами, святой отец?

— Разумеется, — отвечает собеседник, и в его глазах мелькает искорка.

Я наконец могу как следует разглядеть мужчину, когда глаза привыкают к свету. Ему едва ли за тридцать. Он красив, даже чересчур, и его снисходительный взгляд говорит, что он отлично об этом осведомлён. Темные волосы, цвета горького шоколада, мягко струятся крупными волнами. Черты лица будто выверены по античному канону — эталонные и оттого немного скучные. Могу понять Виолетту, которая уже минуту буравит меня недобрым взглядом. Девушка шекспировски юна и вся во власти романтических грёз. Что ещё остаётся делать в такой глуши?

Мы ещё немного беседуем, прежде чем разговор переходит к моему проживанию. Инициативу берёт мадам Фанже.

— Вы можете остановиться в домике рядом с бакалейной лавкой. Он, хоть и невелик, но находится в самом центре города.

«Прямо как твоё поместье», — мелькает у меня в голове. «Решила держать меня поближе?»

— Благодарю вас, мадам. Но художнику необходимо уединение. Мне бы больше подошёл какой-нибудь скромный домик на окраине.

Она уже собирается возразить, но викарий опережает:

— Пусть остановится в семнадцатом доме на Тенистой улице. Дом находится почти на окраине, но отгорожен от внешнего мира моим жилищем.

Предложение приходится Фанже по душе, и она утвердительно кивает.

— Разве такие решения не должен принимать мэр? Вдруг он будет против?

— Она, — не без удовольствия поправляет меня Виолетта.

Её маменька тут же перехватывает инициативу, чтобы вставить и своё слово:

— Мадам Клеменс Ле-Клерк не станет возражать, не беспокойтесь. Она не смогла с вами встретиться, занята работой. К тому же, ключи от этого дома находятся у меня.

"Ну конечно, ведь работа с населением в две тысячи человек — непочатый край".

Мне думается, она ещё большая ханжа, чем Фанже, если такое вообще возможно. Что ж, теперь у меня в придачу к дому и надзиратель-священник. Ну и пусть.

Закончив трапезу, викарий вызывается показать мне жильё. Прощаясь с хозяйками дома, я ясно читаю в их глазах: облегчение — у мадам Фанже, и немую печаль — у её дочери. Мужчина смотрит прямо на Виолетту, но словно не видит её. Да и какой в этом смысл? Он обязан хранить целибат.

Покинув поместье, я ощущаю, как ко мне возвращается отличное настроение. Вигор прекрасен, и я собираюсь вдоволь насладиться его видами. Дюран на ходу надевает шляпу и догоняет меня двумя уверенными шагами.

Как художника, поселение поражает меня с первых же шагов. Это город-диптих. На одной его створке — суровая, аскетичная реальность: приземистые католические дома, сложенные будто из одной сплошной молитвы и камня.