Гектор - Ольга Дашкова

И это не было частью работы. Совсем не было.

* * *

Девушка закончила, поднялась с колен с той же профессиональной грацией, с какой опустилась. Я достал деньги, положил на стол, не считая и не глядя. Она взяла их и улыбнулась той же улыбкой.

— Еще?

— Нет.

Ушла, не обидевшись, здесь не обижаются. Взял стакан, сделал глоток и поставил обратно. Посмотрел в зал, где двигались силуэты, где музыка давила на грудь, а свет менял цвет каждые несколько секунд.

Думал о досье.

Заказ поступил сверху, настолько сверху, что Стрельников, который обычно смотрит на меня с выражением человека, который знает больше тебя и доволен этим, на этот раз вообще не смотрел в мою сторону. Положил папку, отвернулся к окну. Это само по себе было информацией к размышлению.

Значит, за ней стоит кто-то, чье имя даже Стрельников предпочитает не произносить в моем присутствии. Доцент кафедры экономики.

За свою жизнь я устранял самых разных людей — и тех, чья смерть была очевидна с первой страницы досье, и тех, за кем стояло что-то настолько темное, что удивляться не приходилось.

Но минуло девять дней наблюдения, и я не нашел ничего, что объяснило бы такой уровень заказа. Такие деньги. Такую тишину вокруг.

Обычная жизнь. Обычная квартира. Университет, магазин, дом. Никаких встреч, никаких звонков, которые нельзя было бы объяснить. Никакого страха, а напуганные люди, за которыми охотятся, ведут себя иначе. Они оглядываются. Меняют маршруты. Плохо спят.

Она плохо спала, я это видел. Но оглядывалась она так, будто проверяла не улицу, а что-то внутри себя. Совсем другое.

Кому она не угодила?

Никогда не задавал этот вопрос. За все эти годы ни разу. Это не мое дело. Мое дело — точность и чистота. Все остальное чужая территория, на которую я не захожу, потому что там начинаются вещи, мешающие работать.

Но сегодня вопрос был.

И я не мог от него отделаться ни музыкой, ни этой девушкой с профессиональными руками и ртом, ни стаканом, который так и остался почти нетронутым.

Домой я вернулся около полуночи. Не включать свет — привычка, от которой не избавиться. В темноте лучше думается. В темноте меньше лишнего. Снял пальто, бросил на спинку стула, подошел к окну.

Ее окно светилось.

Она сидела, я видел ее силуэт, четко очерченный в голубоватом свете ноутбука. Склонилась над экраном, одна рука подпирает голову, вторая лежит на клавиатуре. Почти не двигается, только пальцы иногда шевелятся. За несколько дней наблюдения я понял: когда она вот так надолго замирает, она не читает. Она думает. О чем-то тяжелом.

Я смотрел на нее из темноты.

Она не знала, что я здесь. Или знала, я еще не решил. Там, внутри ее неподвижного силуэта за стеклом, было что-то, чего я пока не мог понять, что-то, что не лежало на поверхности, как все остальное в ней.

Доцент экономики. Тридцать пять лет. Грустные глаза на плохой фотографии. Заказ уровня, при котором Стрельников смотрит в окно.

Я стоял в темноте и смотрел, как она думает о чем-то своем по ту сторону стекла. Впервые за много лет мне было мало досье. Впервые за много лет мне хотелось не просто знать маршруты и слабые места.

Я хотел понять, за что ее приговорили. Это было неправильно. Я знал, что это неправильно. И продолжал стоять у окна.

Она выключила свет в три часа ночи.

Я лег спать в четыре. Долго лежал в темноте и слушал тишину чужой квартиры. Думал о Максиме, как думал о нем каждую ночь после того звонка. Думал о трех именах, которые семь лет носил в себе, как несмазанный, живой, работающий механизм, но с постоянным скрипом внутри.

Думал о женщине напротив.

О том, что она не спала почти до утра, а значит, ей тоже есть о чем подумать в темноте. О чем-то таком, от чего не спится.

Засыпая, я подумал: у нее тоже есть имена.

Свои.

Глава 2

*Нора*

Я знала, что он там. Уже четыре дня. Окно напротив, второй этаж, левая квартира, в которой темно всегда, но не пусто.

Пустые окна выглядят иначе. В пустых нет этого едва уловимого присутствия, которое я научилась чувствовать задолго до того, как оно получило имя и форму. Там кто-то стоит у стекла в темноте и смотрит. Профессионально, методично, терпеливо.

Я не меняла маршруты.

Это было моим осознанным, просчитанным решением, как все, что я делаю последние семь лет. Если ты меняешь маршрут, ты показываешь, что знаешь. Если знаешь, либо бежишь, либо готовишься. Я не собиралась бежать. А к подготовке я приступила давно.

Просто ждала нужного человека.

Закрыла ноутбук, встала, прошла на кухню. Налила воды, выпила, стоя у раковины, глядя в стену. Там, за стеной, была улица, за улицей двор, за двором окно, за окном человек, которого я еще не видела в лицо, но уже знала достаточно.

Гектор.

Странное имя для живого человека. Имя из другого времени, из другого мира, где люди выходили на бой, зная, что проиграют, и все равно выходили. Я читала про того Гектора когда-то давно, в другой жизни, которую почти не помню. Помню только одно: он знал. Знал, что Ахилл сильнее. Знал, что это его последний бой. И все равно вышел.

Я думала об этом первые несколько дней, когда только начала за ним следить параллельно с тем, как он следил за мной. Мы наблюдали друг за другом через несколько слоев посредников и документов, каждый думая, что смотрит в одну сторону. Это было почти смешно, если бы было над чем смеяться.

Вернулась в комнату, открыла ноутбук снова.

Экран осветил стол, руки, край чашки с давно остывшим чаем. Зашифрованная папка, я открываю ее каждый вечер, не потому что нужно что-то проверить, а потому что это как инвентаризация. Убедиться, что все на месте. Что семь лет работы никуда не делись. Что у меня есть то единственное, что удерживает Лотту живой и в безопасности.

Лотта.

Я позволяю себе думать о ней не больше одного раза в день. Это тоже правило, мое собственное, из тех, что я придумала, чтобы выжить. Если думать чаще, начинаешь принимать решения не головой.

А я не могу позволить себе принимать решения не головой. Слишком многое стоит на кону.

Восемь лет. Она уже не тот младенец, которого я видела в последний раз перед тем, как все началось.