Купальная невеста - Елена Сергеевна Счастная

Он всегда замечал Верею, как ни прячься. Да и так ли уж хотела она прятаться?

И вырываться из его рук тогда, на закате Ярилы Сильного — не хотела. Так было тепло — даже жарко. Шало. Словно хмельным мёдом кружило голову, и ноги предательски не хотели держать. Ну и пусть… Только бы Аладка держал — не отпускал. Лишь бы вечно покрывали губы и шею его поцелуи и касались щекотной впадинки между ключиц; руки, натруженные, но такие ласковые и горячие скользили по спине. До мурашек, до томительного вихря внизу живота. И так же, как тогда, ветер путался в его волосах, выгоревших на солнце до цвета аниса. А сквозь прерывистое дыхание шелестели слова над ухом:

— С тобой буду. Всегда. В Купальскую ночь… не оттолкни.

А вдалеке, на берегу Перепуны, подруги смеялись неуклюжим шуткам парней…

Но отец, хоть подмастерье и уважал, а стоило заговорить о том, что женихом его принять — злился жутко.

— Наша кровь старая, идёт от самых древних предков, которые первыми на этих землях селились, — ворчал строго. — И волхвы были в нашем роду. А уж старейшинам так и счёта нет. А он? Он откуда? Рогдай мужик хороший и работящий. Хозяйство у них справное. Но не для моей дочери он жениха вырастил. Вот поеду в соседнюю весь, там и сосватаем тебя.

Верея плакала дюже. Злилась и матери жалилась, а та только гладила её по голове и говорила, что всё равно ей решать за кого дочь отдавать замуж. Но мнилось, что с отцом она всё же согласна.

К тому же злые языки поговаривали, что сегодня Аладка обменяется венками с Яркой, которая вилась вокруг него, точно нитка вокруг веретена, с того мига, как он тут появился. Говорили ещё, что Рогдай уже давно всё решил с её отцом — другим старейшиной Годуном. Волхвом здешним. Вот его-то не тревожило, видно, что мужем его дочери младшей станет кто-то, посчитай, без роду и племени. Пришлый.

Знать бы, много ли в тех словах правды.

Но порой Верея ловила себя на мысли, что это не так уж и важно. Сегодня её день и её ночь. Она решила для себя всё, и если Аладка пожелает того же, она не оттолкнёт. И пусть он тогда смотрит, топит в синеве своих глаз, сколько хочет. Верея возьмет его за руку и уведёт вдоль берега, к тайному месту; всё ему расскажет и будет так близко, как никогда не была…

1.6

Как тот миг ни откладывай, а зелье русалье пить придётся. Напарились девицы. Нахохотались. Вернувшись в баню, каждая выпила отвар горький и ароматный из своей кружки. Поморщились, посмеялись вдругорядь и принялись в рубахи простые, без украшений и вышивки обряжаться. Волосы распустили по плечам волнами — кто до пояса, а кто и до колен самых: кого чем богиня Леля одарила. Верея тщательно косу свою цвета берёзового дёгтя разобрала, глянула в отражение в ушате — и глаза собственные, обычно зелёные, показались провалами тёмными в неведомую бездну, откуда смотрят в ответ все духи, что на Русальную неделю рядом с людьми жили. И срок воли чьей сегодня подходил к концу.

Смотрела долго, как будто лицо собственное мерещилось ей теперь чужим. В голове начинало плыть понемногу. И вдруг почудилось, что и вовсе мужской лик на неё уставился из дрожащей водной глубины. Она вздрогнула и отшатнулась.

Девицы собрались, слегка притихнув. Каждая уже начинала ощущать в себе волю русального зелья, и от того становилось не по себе. Ещё немного, и разум смирится. А пока по телу бегали волнительно странные ощущения, будто легче оно становилось. И словно открывалось что-то новое вокруг. В каждой тени, в каждом пятне света.

Вывалились всей гурьбой из бани, прошли до края веси, тихо напевая Купальные песни. Тихий вечер затаился, словно выжидал, предвкушая людское веселье, и смотрел с неба прищуренным глазом старого месяца, что уже медленно выползал из-за леса. Солнце лениво клонилось к закату, приближая заветную ночь. Самую короткую в году, пропитанную горьким запахом полыни и дикой мяты, свежестью ветра. Пронизанную звучными и томными песнями, затянутую в лихой круг.

Девушки расселись под соснами, в стороне от весечан, что вовсю начали уж праздновать, и принялись венки плести, пока ещё есть время. Пока зелье совсем голову не задурило. Голоса родичей разносились вдоль русла по берегу. Звенела где-то дудочка. И казалось, вокруг шептались, прячась в удлиняющихся тенях, духи. Переплетали свои голоса с тихим плеском речной воды. А травы, свитые друг с другом, ластились к пальцам, щекотали терпким запахом нос. Сегодня мать-Перепуна подхватит озаренные маленькими светлячками лучин венки, и понесет далеко-далеко, за поворот. Но не все. Многие прибьёт к берегу, руша надежды девиц выйти замуж до зимы. А может, растянет-расплетёт травы, погонит дальше, обрывая цветки желтяницы и клевера.

Надо бы крепче плести тот венок, что предстоит сегодня опустить в реку. И коли будет на то воля богов, он скроется с глаз, исчезнет в зыбкой мгле несмелой летней ночи.

Верея порезалась об острую травинку, зашипела, слизнула солёную красную каплю и продолжила плести, время от времени оставляя тёмные следы собственной крови на стеблях.

— На, приложи да подожди немного, — буркнула рядом Зденка и протянула подорожник. — А то весь венок устряпаешь.

Гладкий листок приятно охладил кожу. Напряжённые пальцы расслабились и заныли. Раска справа тихо замурлыкала себе под нос какую-то песню. Зденка, сопящая от усердия, тут же начала подпевать подруге.

Как же всё-таки хорошо.

Воздух, старательно нагретый солнцем за день, пах смолой и рыбой. Но в то же время от реки тянуло неприятной прохладой. Верея поёжилась и подняла голову. Отсюда хорошо было видно весь берег широкий, на котором расставили столы, где собрались все родичи. Были лица и знакомые с самого детства, и те, которые видела Верея первый раз: гостей нынче много прибыло. Издалека тоже.

— Кто это? — спросила она у сидящей рядом Зденки. Та непонимающе окинула взором парней, собравшихся на берегу, и вопросительно повернулась к ней. Верея вздохнула, указывая в сторону полосы леса: — Ну, вон тот, что у сосны стоит.

Там, прислонившись плечом к изрезанному складками стволу, стоял незнакомый высокий молодец. Он взирал на парней, разводящих на берегу новые костры, со спокойной задумчивой улыбкой. Тёмные глаза поблескивали теми же отсветами закатного солнца, что и Перепуна, словно