Внезапно женаты: сделаем это по-взрослому - Ната Хари

— Фу, «лапуль» мне не нравится. Пробуй ещё.

— Это тебе ответочка за «Манюню».

— Понял, не дурак, Машечка.

— Теплее, но всё еще фу, кыся, — сует мне в рот хлебную палочку. Со стороны — ну чисто голубки.

— А почему «Море»?

— Если сейчас же не начнёшь четко и по делу рассказывать про свою проблему, узнаешь, что бывает, когда «Море волнуется раз…»…

— Окей. Тогда правила. Все что сказано за этим столом, остаётся за этим столом. Чем бы дело ни кончилось, никому ни слова. Подписку о неразглашении я с тебя сейчас взять не могу, остаётся либо слепо надеяться на твою порядочность, либо мы вместе принимаем решение о системе сдержек и противовесов. И тогда ты мне должна рассказать, как на духу, какие-нибудь свои грязные секретики.

— Какие могут быть у скучной порядочной женщины за сорок грязные секретики, Миш?

— Мммм, вот так отлично. Скажи еще раз?

— Миша! Михаил. Миха, Михей, Михась… — и ржёт, зараза.

— Остановимся на первых двух, Морюшко. Твоим голосом звучит так, что у меня даже, извини, немножко эрекция.

— «Немножко эрекция» — вот как я буду отвечать, если меня попросят рассказать о своей жизни в двух словах.

— До «множко» мы тоже можем дойти, если будет такое желание.

— Ты давай кончай юморить уже. К делу. Во что я вляпалась, Мишаня?

— У меня… у нас, вернее, есть семейный бизнес, которому я отдал больше двадцати лет жизни. Тридцать процентов — мои. Тридцать отписаны Димочке, чья машина как раз показалась из-за угла, так что ешь, родная, креветочку и целуй своего мужчину.

Ух, какая послушная. Прихватывает случайно губами мои пальцы, которыми я ей эту креветку подсовываю, и у меня в штанах уже вообще не «немножко». Целует. Я облизываю пальцы. Машина кузена в третий раз проезжает мимо окон кафе. Видимо, мои заклятые родственники всё не могут поверить своим бесстыжим глазам.

— Итак, это была третья ходка. Как думаешь, долго они так ещё прокатаются?

— Ты продолжай, не отвлекайся. У кого-то ещё в собственности сталось сорок процентов твоей компании.

— А сорок оставила за собой матриарх семейства, бесконечно умная женщина, основательница этого самого бизнеса и, по совместительству, главная заноза в моей заднице, моя дражайшая бабуля. И этой самой бабуле осталось жить буквально пару месяцев, все онкологически плохо, мучительно и безнадёжно, сидим на паллиативе.

— Сочувствую. Другой родни нет? Только вы втроем?

— Именно так. Наши родители — мои и Димасика — в девяносто пятом году сгорели вместе с дачей, на которой отдыхали. Мне пятнадцать, ему — тринадцать. Так что бабушке пришлось воспитывать двух дурогонов и как-то их обеспечивать, а пенсии тогда платили как-то не очень, если помнишь. Вот, крутилась. И нас подняла, и завод построила.

— Крутая бабуленция!

— А то ж! Не забудь эту фразу, когда я тебе расскажу, из-за чего весь сыр-бор.

— Я вся — внимание, ешь давай— и сует мне в рот ответную креветочку. Уруру, моя прелесть. Ловлю пальчики эти с белыми ноготками, целую.

— Если бабушка оставит вопрос завещания без внимания — у нас с Димасиком, как у двух равноправных наследников, будут равные доли. А взгляд на управление у нас ну очень несочетаемый. Я весь про качество, топчик поставщиков, классические рецептуры, он — имидж-реклама-удешевление-производства.

— Производство чего?

— А тебе зачем? Уже планируешь, как будешь отжимать свою долю, как хату у Славика?

— Так ты ж вроде замуж зовёшь? Предлагаешь брать кота в мешке?

— Так ты согласна?

— Ещё нет. Хотя знаешь… не будем рассусоливать, пойдем в лоб. Дай паспорт, пожалуйста.

И вот здесь бы мне напрячься, конечно, все-таки знаком с ней каких-то сорок минут, но рука почему-то сама тянется к внутреннему карману и предъявляет дамочке документ в раскрытом виде. А если она — мент? А то, что я собираюсь предложить, оно вот вообще ни фига не законно!

4. Маша

Обидно, сил нет. Такой роскошный экземпляр. Такой профиль, стать, рост. Но, видимо, выше метра восьмидесяти от бренной земли кровь качать человеческому сердцу тяжеловато, и мозгам на такой высоте питания и кислорода не хватает.

Непонятно только, на что он меня развести пытался? На перепихон в туалете кафешки? Но ради сомнительного траха устраивать цирк с белым крузаком как-то странно. Есть и подешевле способы снять телочку. И телочку, кстати, помоложе.

И паспорт этот, который он так легко мне дал сфотографировать. Совсем дурак? Или просто не попадался ещё ментам в лапы?

— Морько. Я не читаю мысли. Что не так? — а сам пытается спрятать от посторонних глаз оттопыренные штаны. Ну, хоть до уровня пряжки ремня тут с кровообращением все нормально.

— Что, хочешь на разумной бабе схему обкатать, чтобы остальным врать правдоподобно?

— Мне пооправдываться сейчас за то, не знаю что? Или все-таки объяснишь?

— Мишенька. Нет в российском законодательстве понятия «любимая женщина». В нём вообще почти нет морально-этических аспектов. В других странах, в других системах права можно при разводе, например, доказать, что мужик ходил налево, и отсудить у него, аморального типа, все под чистую. У нас мухи — отдельно, котлеты — отдельно. Даже если бы твоя бабушка перечитала бульварных романчиков и прониклась идеей воздействовать на твоё холостяцкое величество через наследство, то при составлении завещания ей любой нотариус чётко обрисовал бы незаконность мероприятия. Она имеет право только решить, кому она передает имущество, а не лезть в личную жизнь взрослых внуков. Иначе завещание автоматически будет признано ничтожным. И для того, чтобы это понять, консультация юриста не нужна. Беглый гуглинг. Какие вот я должна сейчас о тебе выводы сделать, а?

— Ты просила покороче, поэтому я пропустил несколько важных деталей, доказывающих, что я не долдон. А ну-ка иди доедай свой фондан, родная, слушай и не торопись.

Аррр. Господи, ну вот дай мне разумный ответ, почему я на это ведусь и возвращаюсь на плетёные качели в угловой витрине? Ну очевидное же разводилово. Любая нормальная встала бы и ушла, чтобы голову не забивать глупостью, уши — лапшой, а рабочий график — часовыми заседаниями в кафешках с непроизносимым меню.

Но нет, где нормальность и где я, Машка-Море-Дури, та самая, которая двадцать лет терпела, как её, в общем-то, нормальный муж превращался в расхлябанную нюню, и ни разу не шарахнула кулаком по столу, пока не припекло до развода?

— Ну давай. Я слушаю. Пять минут. И эклер.

— «Жениться на любимой женщине» — это, разумеется, не строка из завещания. Это бабушкина