Развод по правилам и без - Лана Ривера

— Аня. — Теперь в его голосе — почти сочувствие. Это почему-то хуже всего. — Ты сама понимаешь, как у нас всё было последний год.

— Что?

— Ну вот так. — Он делает неопределённый жест рукой. — Ты вечно на работе, вечно уставшая, вечно с головой в своих проектах. Мы месяцами не разговаривали нормально. Я для тебя был, что — мебель? Заплатить за квартиру, забрать Алину с тренировки и не мешать.

Что-то внутри меня — горячее, незнакомое — рвётся сказать: это неправда, это ты уходил в телефон каждый вечер, это ты отмахивался, когда я пыталась поговорить. Но вместо этого я слышу собственный голос — тихий, виноватый:

— Я старалась. Я просто… после бабушки мне было тяжело, и работы было много, и я думала, что ты понимаешь…

— Ты думала. — Он кивает, будто именно это и хотел услышать. — Вот именно — думала. А я живой человек, Ань. Мне тоже что-то нужно.

Он произносит это так — буднично, без злости, почти с сочувствием, — будто смерть бабушки была просто неудачным стечением обстоятельств, которое мне следовало пережить быстрее, аккуратнее, не создавая неудобств. Я не успеваю ничего подумать — тело реагирует раньше: воздух выходит из лёгких и не возвращается, секунду, две, пальцы немеют, кровь стучит в висках так громко, что заглушает дождь. Я стою и не дышу, и в этой тишине внутри головы понимаю что-то очень простое: он использовал её. Мою бабушку. Мою потерю. Превратил мой самый тяжёлый год в оправдание для своей измены — аккуратно, спокойно, не моргнув глазом.

Я смотрю на его запястье. На бледный след помады, который он не до конца стёр.

— Сколько? — спрашиваю я.

Пауза. Длинная, некомфортная.

— Год, — говорит он наконец. — Примерно год.

Год.

Звон в ушах становится громче. Я смотрю на свои ноги — промокшие туфли, лужа у ступеней, в которой дрожит отражение фонаря — и пытаюсь дышать ровно. Вдох. Выдох. В горле что-то стянуло, как верёвкой.

Год — это когда умерла бабушка, и я плакала в ванной, чтобы не пугать Алину. Год — это все субботы, когда я пекла пиццу и думала, что это и есть счастье — простое, домашнее, наше. Год — это каждая ночь, когда я засыпала, не дождавшись его, потому что была такая усталая, что не могла уже даже злиться.

Всё это время он был с ней.

— Аня. — Его голос возвращает меня. — Давай завтра поговорим. Дома. Спокойно. Я приеду утром.

— Ты приедешь, — повторяю я.

— Да.

— Откуда?

Пауза. Снова — слишком долгая.

— Это не важно.

Он открывает дверь обратно в ресторан. Останавливается на секунду — профиль, знакомый изгиб носа, линия челюсти, которую я знала наизусть и которую сейчас смотрю как на фотографию незнакомца.

— Не делай глупостей, — говорит он, не оборачиваясь.

И уходит.

Дверь закрывается. Я остаюсь одна под козырьком. Где-то капает с водостока в лужу — кап, кап, кап, — ровно и бесконечно, как метроном. Дождь шумит. Я стою и смотрю на дверь, которая только что закрылась, и думаю, что за ней сейчас — Николай идёт обратно к столику. Садится. Маша смотрит на него вопросительно. Он что-то говорит — тихо, успокаивающе. Может, берёт её за руку.

Тошнота поднимается резко, и я хватаюсь рукой за стену, просто чтобы стоять.

— Ань.

Я не слышала, как она вышла. Вероника стоит рядом — в накинутом пальто, с моей сумкой в руках, с таким лицом, будто простояла здесь уже давно, просто молча ждала. Она не спрашивает, что он сказал. Не говорит ничего. Просто берёт меня за локоть — мягко, но так, что не вырвешься — и ведёт вниз по ступенькам, в дождь.

В её машине тепло. Пахнет кофе из термоса, который она вечно возит с собой, и чуть-чуть — её духами, теми, которые я всегда узнаю с закрытыми глазами. Я сижу на пассажирском сиденье, и Вероника едет, и молчит, и это молчание — самое доброе, что я слышала за весь день.

— Год, — говорю я в какой-то момент. Просто чтобы произнести вслух. Убедиться, что это настоящее.

— Я знаю, — говорит она тихо.

— Он сказал — я сама виновата. Что я была вечно на работе. Что мы не разговаривали.

— Аня.

— Нет, я просто… — я смотрю в мокрое стекло. — Может, он прав? Я правда была… я правда не замечала его. Я думала, что он понимает, что у меня сложный год, но, может…

— Анна. — Вероника говорит это так, что я замолкаю. Она не повышает голос. Просто произносит моё имя — полностью, без сокращения, — и этого достаточно. — Усталость жены не является причиной для измены. Это просто ложь, которую удобно рассказывать.

Я смотрю в окно. Дворники размазывают огни витрин в длинные цветные полосы — красные, жёлтые, белые, — и город за стеклом выглядит как акварель, которую не успели просушить. На перекрёстке мелькает вывеска какого-то кафе — кривые буквы, шрифт из девяностых, пластиковые цветы в горшке у двери, подсвеченные дешёвой гирляндой. Я машинально отмечаю: всё неправильно, всё не так, и владелец, наверное, думает, что это уютно. Думает, что это настоящее.

Я молчу.

— Ты домой? — спрашивает Вероника через минуту.

— Да.

— Алина где?

— У Сони. До завтра.

— Хочешь, поедем ко мне? Лёша не против, я позвоню.

Я качаю головой. Я знаю Лёшу не так уж хорошо, но за три года ни разу не слышала от Вероники, чтобы он был против чего-то, что важно ей. Он просто приезжает за ней в дождь. Помнит, как зовут её клиентов. Не против — и это такая обыкновенная, такая простая вещь, а сейчас она режет меня острее всего, что произошло за этот вечер.

Мне нужно домой. Мне нужно — я сама не знаю зачем, но нужно — туда, в эту квартиру, в эту тишину. Что-то там нужно сделать, хотя я ещё не понимаю что.

— Хорошо, — говорит Вероника просто. — Но ты позвонишь мне. Как бы поздно ни было.

— Позвоню.

Она паркуется у подъезда. Я уже открываю дверцу, когда она говорит:

— Аня. Ты не обязана сегодня ничего решать.

Я смотрю на неё. У неё честное лицо. Она не говорит «всё будет хорошо», потому что не знает этого, и никогда не говорит того, чего не знает. Я за это и люблю её.

— Знаю, — говорю я.

Поднимаюсь в лифте одна. Долго ищу ключи — пальцы не слушаются. Вхожу, щёлкаю выключателем.

Квартира встречает меня тишиной. И запахом — ванилью и чуть-чуть тёплым деревом, это диффузор