Развод по правилам и без - Лана Ривера

в прихожей, который я сама выбирала в прошлом году, долго нюхала пробники в магазине, хотела чтобы дома пахло уютом. Раньше этот запах казался мне правильным. Сейчас он просто есть. Нейтрально. Как воздух.

Я снимаю мокрые туфли, и несколько секунд просто стою в прихожей, прислонившись спиной к двери. Смотрю на этот коридор, который сама же проектировала — узкий, но продуманный, с правильным светом, с крючками на нужной высоте, с зеркалом в той точке, где оно сразу показывает всего человека, входящего с улицы. Я вложила в это пространство три выходных и кучу схем. Думала — гнездо. Думала — дом.

Дизайнер всегда работает на клиента. Я просто не знала, что в этот раз клиентом была чужая жизнь.

Иду мимо комнаты Алины. Останавливаюсь. Дверь чуть приоткрыта — там темно, тихо. Алина у подруги, я знаю, но всё равно толкаю дверь и смотрю внутрь.

Кровать аккуратно заправлена. На столе — учебники, наушники, кружка с засохшим чаем. На стене — фотографии: подруги, какой-то певец, которого я не знаю, и одна старая, в самом углу, почти спрятанная — мы с ней, Алине лет восемь, мы в парке, и она смеётся, и я держу её за руку, и мы обе смотрим куда-то в сторону, будто нас кто-то окликнул.

Я смотрю на эту фотографию долго. На ту Анну в углу стены — в лёгком платье, с распущенными волосами, со смехом, который виден даже в профиль. Я не помню этого дня. Не помню, о чём мы говорили, куда шли, что было потом.

Но я понимаю, почему Алина убрала её в самый дальний угол. Потому что та женщина на снимке и та, которая сейчас стоит в дверях её комнаты — с тёмными кругами, с потухшим взглядом, в мокрых туфлях — это не один и тот же человек. И дочь это видит. Видит каждый день, уже год. И молчит. Или не молчит — просто я не слышу, потому что давно перестала слушать.

Когда я перестала?

Я закрываю дверь и иду на кухню.

На столе — его чашка. Утренняя. Недомытая. Засохшие разводы кофе по краю. Он всегда оставлял чашки вот так — семнадцать лет — и я всегда за ним мыла, не задумываясь, просто как часть утреннего ритуала. Ещё одна мелочь, которую я перестала замечать так давно, что уже не помню когда.

Я смотрю на эту кухню. На светло-серые фасады, которые выбирала сама. На плитку с рисунком — долго искала именно такую, с этим сдержанным геометрическим узором. На свет над столом — тёплый, правильный, я специально заказывала такой температуры, чтобы еда выглядела аппетитно, чтобы вечерами было уютно сидеть здесь вдвоём.

Это пространство мертво. Я не понимала этого раньше — а сейчас вижу сразу, как будто чужими глазами. Красивая, продуманная, мертвая кухня. Красивый, продуманный, мёртвый дом.

Беру чашку. Она холодная. Несу к раковине.

Стою над ней и не разжимаю пальцы.

Вспоминаю одно обычное утро — не конкретное, просто собирательное, таких было сотни. Алина копается с рюкзаком в прихожей, я кричу ей, чтобы не забыла физкультурную форму, а Николай стоит здесь, вот на этом месте, и ворчит на остывший кофе: «Ну как можно было не подогреть, я же просил». Я молча иду, подогреваю, ставлю перед ним. Он берёт, не говорит спасибо — просто берёт, как берут то, что само собой разумеется.

Я всегда думала: это и есть обычная жизнь. Просто обычная жизнь.

Разжимаю пальцы.

Звук получается неожиданно громким в пустой квартире. Фарфор об раковину — резко, коротко, окончательно. Осколки разлетаются по белой эмали.

Я смотрю на них. И что-то во мне — маленькое, сердитое, живое — отвечает на этот звук. Не слезами. Злостью. Первой настоящей злостью за весь этот долгий, холодный вечер.

Это что-то. Это уже что-то.

Телефон на столе вибрирует.

Я не сразу подхожу. Потом — беру. Смотрю на экран.

Николай.

Одно сообщение:

«Нам нужно поговорить. Завтра утром. Буду дома в восемь».

Я читаю это трижды. Каждый раз жду, что слова изменятся. Они не меняются.

Восемь утра. Он придёт сюда и сядет за этот стол и будет говорить — спокойно, устало, с той особой интонацией человека, которому заранее жаль, что приходится объяснять очевидное.

Я смотрю на осколки в раковине.

Потом — на входную дверь.

Потом снова на телефон.

Я кладу его на стол экраном вниз. Иду в прихожую. Медленно, как во сне, щёлкаю замком. Первым. Потом вторым. Потом накидываю цепочку — ту, которую мы никогда не используем, она просто висит тут с тех пор, как въехали.

Возвращаюсь на кухню. Сажусь на стул. Смотрю на осколки в раковине. На телефон, лежащий экраном вниз.

И тут телефон снова вибрирует.

Не сообщение — звонок. Длинный, настойчивый. Потом ещё раз. Потом ещё.

Я не беру трубку.

Сижу и слушаю, как он звонит — раз, другой, третий, — и жужжание телефона на столе, и осколки в раковине, и цепочка на двери, которую я накинула первый раз за всё время, что мы здесь живём. Дождь за окном. Тишина в квартире, которую я строила три месяца и в которой прожила семнадцать лет.

Телефон замолкает.

За окном всё ещё идёт дождь.

Восемь утра — это через восемь часов. И когда он нажмёт на звонок, я ещё не знаю, открою ли я эту дверь.

Глава 3

Я не сплю в 7:42.

Не потому что проснулась — просто в какой-то момент ночь кончилась, а я всё ещё сижу на кухне. Чашка чая, которую я налила часа в три, давно остыла — стоит передо мной, нетронутая. За окном мокрая улица. Серость, которая пока не понимает, утро это или ещё нет. Я смотрю на часы в телефоне, и следующая мысль приходит сама, чёткая и холодная, как вода из-под крана: через восемнадцать минут он нажмёт на звонок.

Цепочка всё ещё накинута.

Я встаю. Тело затёкло — правое плечо ноет, шея не поворачивается нормально, — и пока я иду к раковине налить воды, блузка снова неприятно тянет через спину. Та самая. Я не переодевалась. Просто сидела всю ночь в том, в чём была в ресторане, как будто если переодеться — значит признать, что вечер закончился и начался следующий день. Следующий день, в котором нужно что-то делать.

Пью воду. Смотрю в окно.

Осколки из раковины я убрала около четырёх — молча, совком и щёткой, по