Развод по правилам и без - Лана Ривера

кусочку. Это заняло минут пять. Я думала, что буду плакать, но не плакала. Просто убирала фарфор, складывала в пакет, завязывала. Вынести в мусор не пошла — пакет стоит у двери, и я каждый раз на него смотрю, когда прохожу мимо.

В 7:58 — звонок.

Не телефон. Домофон. Я стою в прихожей и смотрю на трубку, которая пищит, и не двигаюсь. Один раз. Пауза. Второй. Пауза. Третий.

Я снимаю трубку.

— Открой, — говорит он.

Не «это я». Не «доброе утро». Просто — открой.

Я нажимаю кнопку.

Потом снимаю цепочку.

Стою у двери и слушаю, как лифт едет вверх — медленно, гудя, как всегда. Щелчок. Шаги по коридору. Я знаю эти шаги наизусть. Твёрдые, размашистые, без паузы у двери — он никогда не останавливался перед тем, как войти. Это ведь его дом. Был.

Ключ в замке. Первый щелчок. Второй.

Дверь открывается.

Николай входит и сразу видит меня — я стою прямо перед ним, в двух шагах, и, судя по тому, как коротко меняется его лицо, он не ожидал застать меня здесь вот так, без предупреждения. Секунду изучает меня взглядом: блузка со вчера, тени под глазами, волосы не расчёсаны. Его лицо ничего не выражает. Или выражает — но что-то, для чего у меня больше нет словаря.

— Кофе есть? — спрашивает он.

Первое, что он говорит. Кофе.

Я разворачиваюсь и иду на кухню — и только у плиты понимаю, что уже тянусь за чайником. Семнадцать лет. Рука помнит раньше, чем голова успевает что-то решить. Ставлю чайник. Не потому что хочу. Просто не знаю, куда деть руки.

Он садится на своё место — то, где всегда сидел, у окна, — снимает куртку, вешает на спинку стула. Привычный жест, миллион раз виденный. Я стою у плиты и жду, пока закипит вода, и смотрю на его отражение в тёмном стекле чайника. Он смотрит в телефон.

— Ты не спала, — говорит он, не поднимая взгляда.

— Нет.

— Зря.

Я не отвечаю. Ставлю перед ним кружку. Сажусь напротив — не на своё место, а на то, где обычно сидит Алина. Не знаю почему. Просто не хочу сидеть там, где всегда.

Николай берёт кружку. Отпивает. Смотрит на меня наконец — долгим, оценивающим взглядом, каким смотрят на чужую собственность, которую предстоит описать.

— Я подал заявление на развод, — говорит он. — Сегодня утром. Онлайн.

Тишина.

Я слышу, как за окном проехала машина. Как гудит холодильник. Как у соседей сверху кто-то прошёл — три шага, стук каблука, тишина.

— Что? — говорю я наконец. Тихо. Своим голосом, а не тем чужим, что был вчера.

— Аня. — Он ставит кружку. — Ты же сама всё понимаешь. Смысл тянуть.

— Ты мог бы сначала поговорить со мной.

— Я сейчас разговариваю.

— Ты подал документы.

— Это формальность.

Формальность. Семнадцать лет — формальность. Я смотрю на его руки на столе. Обручальное кольцо на месте. Не снял. Это кажется мне почему-то самым странным — что он подал на развод и всё ещё носит кольцо.

— Квартира записана на меня, — говорит он ровно, как диктует перечень. — Но торопить не буду. Ты работаешь, разберёшься. — Пауза. — И по Алине... ну, девочке нужна стабильность. Сама понимаешь — у тебя сейчас всё плывёт. Потом решим.

Я поднимаю взгляд.

— Что значит «потом решим»?

— Ей нужна стабильность. Ты сама понимаешь — ты сейчас не в том состоянии, чтобы…

— Стоп.

Это слово выходит само. Тихое, почти беззвучное. Он замолкает.

Я смотрю на него и чувствую, как горло сжимается. Не от слёз — просто сжимается, будто там что-то застряло и не даёт говорить нормально.

— Алина… со мной, — голос ломается на середине, и я ненавижу себя за это, но не могу остановить. — Коля, она останется со мной. Это… я не отдам её, слышишь?

Я не отдам её.

Пауза. Он смотрит на меня чуть дольше обычного — и что-то в его взгляде слегка смещается. Не уважение. Скорее — пересчёт. Увидел слабость, взял на заметку.

— Посмотрим, — говорит он наконец. Снисходительно. Как говорят взрослые детям, которые требуют невозможного.

«Посмотрим» — это не отступление. Это пометка на полях: вернуться позже.

Он допивает кофе. Встаёт. Снова берёт куртку со спинки стула — тот же привычный жест, только теперь в обратную сторону.

— Кредитную карточку я пока заблокирую, — говорит он, не глядя на меня. — Пока не разберёмся с имуществом. Юрист советует.

Вот оно.

Я сижу и слушаю, как это оседает внутри. Карточка. Которой я плачу за продукты, за бензин, за Алинины секции, за всё то маленькое и ежедневное, из чего складывается жизнь. Моя зарплата у Никиты — я знаю точно, сколько там после вычетов. Знаю, что этого не хватит. Не сразу.

— Хорошо, — говорю я.

Он смотрит на меня. Ждёт, наверное, чего-то другого.

— Хорошо? — повторяет он.

— Хорошо, — говорю я снова. — Иди.

Что-то в моём лице или голосе не даёт ему продолжить. Он стоит секунду в дверях кухни — куртка в руке, взгляд прямой, — и я смотрю на него и думаю: я знаю этого человека так хорошо, что могу по позиции плеч угадать его следующее слово. И он знает меня так же. И всё равно мы стоим сейчас в этой кухне как два незнакомца, которые не могут вспомнить, когда именно разошлись по разным комнатам.

Он уходит. Входная дверь закрывается — аккуратно, без хлопка. Николай никогда не хлопает дверями. Это всегда я хлопала, когда злилась, а он никогда. Тихий, управляемый, всегда с закрытой дверью.

Я сижу за столом Алины.

Потом встаю. Иду в прихожую. Смотрю на пакет с осколками у двери.

Беру телефон. Открываю банковское приложение. Ввожу пароль — пальцы не слушаются, первый раз промахиваюсь мимо цифр. Второй раз. Экран мигает: неверный пин. Я делаю вдох и набираю медленно, по одной цифре. Вхожу.

Карточка ещё работает — он сказал «пока заблокирую», значит, ещё не успел. Или успел, но хочет, чтобы я обнаружила это сама. В магазине. На кассе. Когда терминал выдаст «отказано» и люди в очереди будут смотреть.

Я перевожу на свою дебетовую всё, что есть на счёте. Не много. Но это мои деньги тоже — я столько лет покрывала его представительские ужины, его дорогой одеколон, Алинины секции, на которые возила её я, пока он занимался своими делами. Нажимаю «Подтвердить» — и замираю.

Секунда. Две. Экран крутит колесо загрузки. Я держу телефон двумя руками, чтобы не дрожал, и думаю: а вдруг уже. Вдруг он успел, пока ехал в лифте, вдруг уже