Погадай на любовь - Ева Адлер

и долинам. Οни казались настоящими, искренними, и, несмотря на помпезную роскошь особняка, несмотря на обилие золотых цепочек и колец, одежда их была проста, а дети и вовсе бегали в залатанных курточках. Но — чистых, опрятных. При этом дети не были чумазыми и наглыми. Разве что самую малость приставучими.

Лестница привела к тяжелой дубовой двери. Цыганка что-то пробормотала на своем языке, пропустила вперед Кирилла. Он шагнул в полумрак комнаты, едва не задохнувшись от запаха воска и полыни. Οказалось, что связки трав висят в этой комнате везде — под потолком, на окне. Тяжелые шторы с золотистыми кисточками, на пушистом алом ковре куча подушек и столик. Οгромный хрустальный шар, замасленные карты для гадания, свечи — белые, красные, темно-зеленые… Цыганка зажгла их, продолжая бормотать, указала Кириллу на пол. Он покорно сел на ковер, невольно покосившись на шар, и едва не заорал, увидев там палату в больнице и лежащую на кровати Чирикли.

Эта частная больница считалась лучшей в Одессе, и пусть каждый день пребывания там обходился в круглую сумму, Кириллу не было жаль денег. Хорошо, что у него они были, что он мог позволить себе лучших врачей и самые дорогие лекарства. Вознесенский отдал бы свою фирму, только бы Люба поправилась.

— Ты наш, хоть и русска рома, — растягивая гласные, проговорила старуха Злата и посмотрела на Кирилла, — я чувствую это, поэтому я помогу тебе. Не только потому, что ты нашу птичку спасал. Потому что рома своих ңе бросают, никогда не бросают. Это русские могут в одном роду жить как собаки, мы не такие, — она замолчала ненадолго, но Кирилл не решился спорить, пусть и не очень было приятно слушать такое про русских. Цыганка продолжила: — В твоей крови я вижу тех, кто коней уводил, ты теперь машинами занимаешься…

Кирилл удивленно хмыкнул — а ведь и правда, у него автосервис. Но это мог Мусатов рассказать.

— Нет, ты не понял, все, кто коней водили, стали заниматься машинами, закон это, — словно угадала его мысли Злата и подожгла свою трубку. Темная, с узором, была она старинной и очень красивой. Дымок стал подниматься к потолку, а цыганка принялась неторопливо помешивать свою колоду. — Ты думал, что сам захотел машины делать, ан нет, баро, это кровь твоя захотела! — она задумчиво прикусила трубку и принялась раскладывать карты. — Птичка моя поет, как ее бабка, и моя бабка… Χорошо поет, хорошо пляшет!.. Все, кто пляшут, свободу любят. Не томи ее, баро, никогда не томи. Она улетит, если не дашь ей свободы. Фьють! И не будет Чирикли!..

Кирилл внимательно слушал, а сердце его билось учащенно — это значит, что ему Любу в жену отдают?

— Что нужно для сватовства, я тебя потом научу, — всматриваясь в карты, сказала цыганка, — все научу, будешь самый красивый жених! Все завидовать будут! Никто не скажет, что у Чирикли плохая свадьба была! Хорошо, что ты — наш, баро, ох, хорошо. Иначе не отдали бы мы тебе птичку. Русска рома другие, они не чтут закон крови, у кэлдэрар нельзя гаджо жить, никак нельзя. Был бы тогда суд, тебя бы убить могли.

— С чегo вы все взяли, что я и Люба… что мы хотим пожениться? — не выдержал Кирилл. Он не пoнимал, почему они обсуждают их отношения вместо того, чтобы разбираться с болезнью Чирикли. Но перечить старухе не мог, понимал, что это бесполезно.

— На лице твоем это написано, — усмехнулась старуха. — И птичка моя сказала. Я сразу поняла, почему она проклятие твое снять хочет. Любит тебя, баро, крепко любит. А наши девки — огонь. Если любят — то до гроба!

И так зловеще это прозвучало, что Кирилл вздрогнул, опять перед его глазами встал образ Любы в больнице. Он не простит себе, если с ней что-то случится. Ни за что ңе простит.

— Я все отдам, все деньги, себя не пожалею, лишь бы она… — начал было он, но цыганка шикнула.

— Тихо ты, молчи! Духов злить нельзя… Они уже тут… — она засверкала черными глазами, затянулась, выпустила дым и уставилась на карты. — Везде ты, крестовый, на ее пути. Любовь у вас. И мертвая между вами. Мать твоя, крестовый, мучается, болеет она. Я дам травы, будет пить их, станет легче. Но все равно привези ее ко мне, попробую отвести беду… Чирикли от тебя отвела, к себе привела. Вот и пленили ее духи, забрали. Пляшет наша птичка с мертвыми, песни им поет… Но верну я ее, верну… Не было еще такой порчи, которую снять нельзя.

Кирилл ощутил, что его веки будто свинцом налились.

— Иди к ней. Удержишь свою птичку, вернешь ее — значит, будете жить!

И старуха хлопнула по картам, расхохоталась дико, и ее затянуло дымом. Показалось на миг — вместо старухи сидит в серой пелене скелет, но моргнул Кирилл, и видение исчезло. А сам он оказался на серебристом полынном поле.

Чирикли танцевала с мертвыми среди высокой травы. Куда-то исчезла изнанка Одессы, исчезли зеркала, исчезли воспоминания… Память была пуста и чиста, как серое небо, как травы, как горы, что высились вдалеке. Паслись кони, и их шелковистые гривы украшены были лентами, и кружили по лугу призраки. И были цветасты их юбки, и черны глаза, и звенели монетки в их ожерельях, и краснели маки в волосах. А Чирикли в своей белой рубашке мерзла, но некому пожаловаться, и негде взять одежды.

Из тумана к ней шел мужчина. Что-то знакомое в изломе его бровей, в тонких чертах благородного лица, в светлых волосах, отросших и начавших кудрявиться. Он шел и улыбался, протягивал руки ладонями вверх.

Но вдруг из травы встала рыжая женщина. Ρусская. Что ей делать здесь, на полынном поле, где танцуют мертвые ромалэ?.. Женщина протянула руку к незнакомцу, но с диким хохотом закружились вокруг нее мертвые цыганки, замелькали их юбки, не стало ничего видно за ними, сплошной вихрь из красно-зеленого… Закричала женщина и ушла под землю, а цыганки запели. И одна из них толкнула Чирикли к мужчине — мол, иди уже, рано тебе ещё с нами плясать.

Он схватил ее, приҗал к груди, и стало так тепло, так хорошо в его объятиях… Стало спокойно.

Она подняла голову и вспомнила. Вспомнила, кто он, зачем пришел. Вспомнила о проклятии, о зеркалах, о том, что должна была помочь ему справиться с порчей… Неужели все получилось?..

Заржали кони, и Чирикли тихо сказала:

— Приведи мне коня…

Эпилог

Старые имперские