Тигриный след - Людмила Вовченко

и убрались за косогор. Район им что-то сказал — умное или нужное, неважно. Можно жить. — И прицельно посмотрела на Инну: — А жить надо не на голодный желудок. Пей воду, ешь хлеб. И улыбайся — у тебя улыбка как ложка: ею удобно.

— Принято, — кивнула Инна.

— И ещё, — Фрося понизила голос, но только для театра. — Наши бабы оживают. Алёна уху сегодня варит, глаза блестят — не уха блестит, а глаза. Ульяна учит девок травы вязать, деньги за узелки брать не стесняться. Катерина из верхней улицы — помнишь, та, что «ни за кого»? — теперь «за одного», хороший, с соседнего кордона, с руками. Марфа, вдова, — поставила на кухне печь новую, как у начальства; смеётся, говорит: «буду пироги печь, а не горе». Женщины — как огород: если вовремя полить, всё встанет. — И уже совсем тихо, будто между нами: — Лада с Кириллом спорит редко. Это у них, кажется, так ухаживают.

Инна смеялась глазами, а внутри у неё что-то отзывалось спокойной радостью: мир в порядке, потому что женщины в порядке.

---

После обеда случилась Мурка. Ворвалась, как чёрная молния с характером, стащила с верёвки чистую наволочку, засунула морду — то ли примерить, то ли завести новую моду, — и гордо поскакала к калитке. Инна вцепилась в верёвку смеясь:

— Женщина! Ты мне тут не подиум!

Мурка фыркнула, зацепилась рогом за яблоневую ветку и замерла в позе «я сейчас уйду красиво». Данила не выдержал: поднырнул, поцеловал козу в лоб (коза — в шоке), выдернул наволочку ловким движением и… неожиданно поймал Инну под талию, пока она не влетела в грядку.

— Держу, — прошептал он у самого уха. У него был запах древесной пыли и чего-то смешного. Она обвила его шею, чтобы «устоять», почувствовала его смех грудью. От тёплого касания под кожей побежали искры — не те, что «пламя», а те, что «смех дотронулся».

Артём подошёл без спешки, положил ей ладонь на спину — в самое «ровно». Взрослая геометрия: одна рука — держит, другая — приподнимает, и мир складывается как пазл.

— Наволочку отдать? — Данила сделал вид, что держит выкуп.

— Отдать, — велела Инна. — А вечером — за это ты моешь миски.

— Договорились, — согласился он великодушно.

---

Днём забежала Лада — с короткими новостями и степенной походкой. На лице — не острые клыки, а спокойный ум.

— Я на круг к пасеке, — сказала. — Кирилл — со мной. Он спорит мало — удобно. — Быстро, без ревности, глядя прямо: — Ты держишь их правильно. Не жадно. Так и надо. — И, задержав взгляд на Даниле (тот как раз перевязывал верёвку на качеле узлом «дружба»), добавила: — И вообще, у вас всё по делу. — Кивок Инне — человеческий. Кивок Артёму — уважительный. Даниле — смешливый. И ушла — лёгкой тенью, «рядом».

Инна провела её взглядом и вдруг поняла: ревность — это было не про мужчин, а про порядок. Теперь порядок есть — и Лада улыбается чаще.

---

Вечером пахло тестом и яблоками. Дом набирал сладкий жар. Инна вынула из печи пирог, повернула, чтобы не «уронить» запах на пол, поставила на стол. Артём принёс из сеней кувшин холодной воды — стекло запотело, как щёки после смеха. Данила расставил чашки и, наклонившись к Инне, шёпотом:

— Помнишь мою научную программу? Не ронять чашку, когда тебя целуют?

— Помню, — официально ответила она. — Вы готовы к эксперименту?

— Мы всегда, — сухо сказал Артём, но глаза у него теплее огня.

Они играли: Инна держала чашку обеими руками, не отводя взгляд от горячего края, а Данила подходил сбоку и целовал её в висок — быстро, смешливо; в щёку — дольше; в уголок рта — едва-едва. Она не роняла. Артём подходил сзади, ставил ей ладонь на лопатки, как подпорку под дыхание, и поцеловал в место, где «у уха» — там, где слово становится телом. Чашка дрогнула, но не оторвалась. Инна рассмеялась, сделала глоток и, не предупреждая, шагнула к Артёму — прижалась спиной к его груди, подняла чашку к губам… и в этот момент Данила коснулся её запястья губами — там, где самый тонкий пульс. Горячий чай, тёплое дыхание, тяжёлая ладонь на спине — всё сходилось. Она не пролила ни капли.

— Заслужила пятёрку, — объявил Данила. — С отличием.

— Заслужила вечер, — поправил Артём.

— И пирог, — уточнила Инна.

Пирог разрезали на большие добрые куски. Ели руками. Пальцы пахли корицей. Данила слизнул крошку с её пальца — так, будто это обычное дело, и всё же спросил взглядом «можно?». Можно. Артём вытер ей губы краем полотенца — не театрально, по-хозяйски, и это оказалось интимнее поцелуя.

---

А потом — баня второй серии. Не священная, как в прошлый раз, — игривая. Вода была почти горячей, и пар делал кожу честной. Инна стояла в лёгкой майке, и хлопки веником звучали как смех. Данила плеснул на камни, пар пошёл мостом; Артём дал ей в ладонь немного мёда:

— На запястья, — сказал. — Чтобы тебя помнили руки.

Она намазала — тонко, блеск лёг, как золотая нитка. Данила поймал её правую кисть губами — тепло, благодарно; Артём взял левую ладонью и накрыл поцелуем тыльную сторону — медленнее, глубже. Кожа запомнила обоих по-разному — и в этом была гармония, как две ноты, ставшие аккордом.

Майка стала влажной, прозрачной. Инна не пряталась. Она стояла у стены бани, а они подходили по очереди и вместе, и это не было ни «соревнованием», ни «очередью» — это было «мы есть». Поцелуи — по ключице, по линии шеи, по мастике смеха у губ. Руки — там, где нужно держать и там, где достаточно намекнуть. Тела знали уже больше, чем вчера, и всё же оставляли себе завтра. Инна поймала собственный смех — он был не про шутки, он был про счастье, которое не лезет в горло, а тихо живёт под кожей.

— Хватит, — сказала она вовремя, — иначе у нас пирог остынет без нас. — Это была не отговорка — правда. Дом тоже хочет участвовать.

---

Поздно вечером заглядывали свои. Алёна принесла уху — «на всех, чтоб молчали и ели». У неё на щеках розовели яблоки, а в глазах танцевали огни. Ерофей задержался у порога