Тигриный след - Людмила Вовченко

— Я ваша, — шептала она. — Истинная. До конца.

Артём держал крепко, Данила касался там, где дрожь рождает жар. Дом вздыхал печью, лес шумел согласием. И ночь была не испытанием, а наградой.

---

Утро принесло тишину. На калитке — новый знак: три полосы, сходящиеся в круг, и ещё одна — как обод, охраняющий их. Инна провела пальцем и улыбнулась.

Испытание было. И они его прошли.

Теперь — осталось только жить. И довести историю до своего праздника.

Глава 16.

Пир и след

Утро пришло с запахом мёда и мокрого дерева — как будто ночь соскребла с неба тонкий слой сахара и оставила его на крыше. Печь повела плечом, шевельнула заслонкой: вставай, хозяйка. Инна умылась у колонки — вода куснула щёки, и мир стал чистым, как новая скатерть. На стол ссыпалась мука, тесто легло в ладони тёплым тяжёлым комом, дышало, как живое.

— Сегодня дом покажем миру, — сказала она сама себе. — И мир — дому.

— Пахнет праздником, — отозвался Артём в дверях. В его голосе всегда было, на что опереться, даже когда он говорил про запахи.

— Это я, — уверил Данила, возникнув следом. — Принёс официальную программу: «есть, смеяться, целоваться и снова есть».

Инна мазнула ему мукой по скуле — белая запятая к его улыбке. Артём, не снимая куртки, осторожно поднял крышку печи — огонь посмотрел снизу янтарными глазами. Свои? Свои.

Завтрак был собранный: щи «на бодрый день», ломти вчерашнего хлеба, тонкие огурцы, чай «как кофе». Данила под столом кончиком ноги нашёл её стопу — здесь? — получил короткий ответ — здесь. Артём, подавая нож, задержал большой палец у её пульса — ровно на один лишний удар. Внутри у Инны становилось спокойно так, как бывает только дома.

---

День покатился светло и шумно, как телега по сухой дороге. С утра женщины заглядывали «на минутку» и оставались на полчаса. Алёна принесла уху «чтоб молчали и ели» и велела: «всем тёплого — по миске». У неё блестели глаза — не от пара, от жизни. Ульяна принесла иссоп и тонкие верёвочки — девки за ней тянулись стайкой, как за репкой. Катерина из верхней улицы пришла не одна — рядом шёл «тот самый» с соседнего кордона, держал ведро без показухи; взгляды у них совпадали на каждом повороте двора. Марфа втащила на плечах поднос пирожков — новые, с духом новой печи, «как у начальства, но честнее». Фрося оглядела всех и довольно хмыкнула:

— Женщины смеются — дома дышат. Сегодня будем дышать глубоко. И не забудьте воду пить — праздник без воды превращается в засуху.

Лада пришла «рядом» — опершись плечом о яблоню, как о подругу. Рядом с ней шёл Кирилл — высокий, молчаливый; он нёс рамки с мёдом, а Лада — улыбку, где больше ума, чем зубов.

— По делу живёте, — сказала она без ревности и, глянув на двоих мужчин по сторонам Инны, добавила суховато, но тепло: — Берегите меру. Меру берегут — жить долго не надоедает.

— Бережём, — отозвалась Инна. Их взгляды столкнулись коротко и честно — как два ножа, которые теперь режут хлеб, а не друг друга.

Мурка устроила сцену обязательного характера: стащила с верёвки ленточку для украшения ворот, застряла рогом, обиделась на весь мир; Данила вытащил её с видом «мастер спасательных работ», поцеловал козу в макушку — коза ужаснулась собственной славе; Артём погладил Мурку по лбу — коза оттаяла и принялась щипать траву, как будто всё так и задумано.

— Наказание? — спросил Данила, потряхивая добытой ленточкой.

— Яблоко, — отрезала Инна. — И хорошо подумать над поведением.

---

К полудню двор светился. Новая лавка блестела, как дорога, качеля под яблоней поскрипывала счастливо, на верёвке высохли ленты — простые, полотняные; на воротах — ветка кедра: здесь праздник, но без грома. Мужики натянули тент от солнца, женщины разложили посуду так, будто это древний ритуал (и это он и был). Дети носились по траве, как пчёлы вокруг улья. Печи в домах шумели на один лад.

— Совет, — позвал Савелий. Его голос был не громче, чем обычно, но люди сами собрались плотнее. Он положил на стол бумагу — районную, с печатью. — Отписались: «полевые работы в данном квадрате приостановлены». И подписи дрожат — видать, писали быстро.

— Бумага холодная, — резюмировала Ульяна, ткнув пальцем на полях. — Но пусть лежит для тех, кто любит смотреть. Нам — достаточно слова.

— Достаточно, — сказал Артём.

— Достаточно, — повторил Данила.

— Слово есть, — закончила Инна.

Слово в этот день было едой. И еда — словом.

---

Пир начался без тостов, как правильно: с хлеба. Инна вынесла круглый, шершавый каравай; корка треснула на боку, как улыбка. Она разломила хлеб на три большие части — мы — и на много маленьких — все. Алёна подливала уху тем, кто молчал; Фрося водила по двору порядком: «Это сюда, это — туда, это — в рот». Смех был раскатистый, но не шумный — как тёплый дождь.

Музыка нашлась сама — мальчишка притащил губную гармошку, кто-то постучал ложками, пасечник посвистел. Данила подмигнул Инне и протянул руку.

— Танцуем?

— Танцуем, — согласилась она и встала, не ставя себе преград.

Они танцевали посреди двора — босые, лёгкие. Данила подхватывал её смех на полувыдохе, подкручивал ладонью и возвращал в грудь. Артём подошёл не сразу — он не «врывается», он «встаёт на место». Когда он положил ей ладонь на лопатки, музыка внутри Инны стала ровнее, глубже. Это был не танец с выбором — это было движение втроём, где никто не толкает, но всем есть куда идти. Женщины улыбались, мужчины качали головами без зависти, дети крутились вокруг, не мешая. Лада с Кириллом стояли у яблони; Лада — с прищуром, Кирилл — с тем самой тишиной в плечах, какой не достаётся просто так.

— А теперь «имя на стол», — заявила Ульяна так буднично, будто речь о соли. Она положила на середину лавки блюдечко соли, блюдечко мёда и ломоть свежего хлеба. — Для тех, кто наш.

Инна подошла, не торопясь. Кончик языка — в соль. Губы — в мёд. Ладонь — на хлеб. Артём положил свою сверху — тяжёлая, теплая. Данила — свою — горячая, пружинистая. Их трое