Красавица и свекровище - Евгения Серпента

— Ну еще бы. Мне это тоже не нравится. Тем более кто-то очень старался нас не просто поссорить, а вообще развести. И у меня есть подозрения, кто именно. И я боюсь, что на этом она не остановится.

— Не исключено, — вздохнул папа. — Главное — чтобы вы с Димой оба это понимали. И держали ухо востро. Ей бы замуж выйти, чтобы не до вас стало.

— Ой, пап, ну ты даешь! — расхохоталась я, напугав водителя. — Кто ее возьмет? Может, ты?

— Упаси господь, — испугался он. — Я пожить хочу. Правнука понянькать.

Тут я подумала, что папа еще ого-го и вполне мог бы осчастливить какую-нибудь приятную пенсионерку. Если, конечно, ее не испугала бы перспектива выйти замуж за прадедушку. Так-то женщины у него бывали, я с некоторыми даже была знакома, но он не хотел для меня мачехи так же, как потом я не хотела отчима для Кита.

Дома я покормила Моню гречневой кашей с грибами, доела остатки и устроилась на диване — ждать. Между делом выкатила еще несколько ставок, половину проиграв. Результат особой роли не играл, ставила я немного, рублей по сто. Главным для меня был процесс: выбрать, заключить пари и дождаться итога. Сказать «а-а-а, супер» или «ах ты ж бля». Я даже выигрыш не выводила, оставляла для следующих сеансов терапии. Причем порок этот мой оставался тайным, я о нем никому не рассказывала.

Вот-вот должен был решиться исход моего очередного пари, когда в замке заскрежетал ключ.

Глава 32

Людмила

Все плохо. Ник продолжает дуться. Ничего не говорит, но держится со мной так, словно размышляет, на кой ляд я ему вообще сдалась.

Хороший вопрос. Потому что я думаю примерно о том же. О нем.

Нет, в загс меня никто на веревке не тащил, пинками не загонял. Пока мы с ним встречались, он мне очень даже нравился. Хотя ни о чем серьезном я не задумывалась, потому что вообще не торопилась в эту кабалу. В смысле, в семейную жизнь. Когда Ник спалил тест и заявил, что мы поженимся, поупиралась немного, но больше для вида. Чтобы не слишком о себе воображал. Тогда я всерьез надеялась, что мы как-то притремся. Да и секс хороший на дороге не валяется.

Но уже во время медового месяца на этот счет появились сомнения. Что притремся. Я и не представляла, каким он может быть душным. И чем дальше, тем больше сомнения эти крепнут. Особенно с тех пор как мы вернулись. А то, что Ник постоянно мотается к своей дорогой мамочке, а потом шипит, как змея, наводит на мысли, что она его настраивает против меня.

— Глупости, Люся, — сердится моя мама, когда я говорю ей об этом. — С чего ты вообще взяла, что твоя свекровь что-то против тебя имеет? Я бы скорее сказала, что ей на тебя глубоко наплевать.

— Иногда мне кажется, что это тебе на меня наплевать. — Я начинаю пениться от злости. — Ты вечно на его стороне.

— Ну что ты несешь? Люська, ну просто зла не хватает! Тебе достался прекрасный парень. Порядочный, ответственный, неглупый, за тебя волнуется и за ребенка. Красавчик, в конце концов. А ты все кобенишься, все тебе не так и не эдак.

— Прекрасный? Может, ты сама на него глаз положила?

Она смотрит на меня так, что я прикусываю язык и втягиваю иголки.

— Не будь ты беременна, схлопотала бы за такие слова по морде.

Поднявшись резко, мама встает и идет в прихожую. Дверь хлопает так, что я вздрагиваю.

Кажется, я и правда перегнула палку. Как там было? Куплю инвалидную коляску и фильтры для базара?

На столе принесенная мамой мерзко-полезная творожная запеканка с какими-то ягодками. Наверняка предварительно со всех сторон сфотографированная и выложенная в сеть. Выбросить? Или оставить — пусть Ник ест? Могу даже поковырять и сказать, что не пошло.

Его снова где-то носит. По делам. Какие, интересно, у него могут быть дела?

Запихиваю запеканку в холодильник. Долго смотрю в его внутренности, забитые полезняшками. Почему я так не люблю всю эту зожную еду? Может, потому, что ее пихали в меня с самого детства? Из чувства противоречия? Это называется детской психотравмой. Теперь уже не исправишь.

А вот подправить настроение способ как раз есть. Почему бы и нет? Я просто гулять иду. Мне надо дышать воздухом, все говорят — и врачи, и интернет. А если кто-то оставляет жену одну, то нефиг потом жаловаться.

Одеваюсь, честно дохожу до сквера, сижу на скамейке. Смотрю на птичек. На мамаш с детьми. Пытаюсь представить себя с коляской — скоро ведь уже.

Господи, какая тоска! Откуда вообще у людей берется любовь к ребенку? Только потому, что он часть тебя? Меня это нисколько не воодушевляет. Ах-ах, чудо новой жизни! Сначала носишь эту новую жизнь с массой неудобств, потом рожаешь в муках, а потом она только и делает, что орет, ест, писает и какает. И столько в нее нужно всего загрузить, чтобы хотя бы разговаривать с ней можно было. А потом этот ребенок вырастет и скажет, что ты старая тупая курица, ничего не понимающая в жизни.

А может, это вообще во мне не заложено — материнские чувства? Ну есть же люди, которые цвета не различают. Или запахи. Или слуха музыкального у них нет. Может, мне не дано?

Но, с другой стороны, откуда мне знать? Ведь ребенка-то еще фактически нет. Хотя он и есть. Ребенок Шредингера. Когда родится, только тогда и узнаю.

Маму сейчас лучше не трогать. Поэтому достаю телефон и пишу бабке Ника:

«Ксения Валентиновна, добрый день. Как у вас дела?»

«Здравствуй, Люся. Был небольшой гипертонический криз. А так все нормально. А у тебя? Как самочувствие?» — отвечает она сразу же.

«И у меня нормально. А можно вам один деликатный вопрос задать?»

«Задавай».

«Скажите, а вы вашего сына сразу полюбили или только после рождения?»

Точки прыгают долго. Я ее шокировала? Да нет, вряд ли.

«Интересный вопрос, — наконец отвечает она. — Нет, не сразу».

«Спасибо! Для меня это важно».

Ну вот, значит, я не одна такая, можно особо не париться. Родится — тогда и посмотрим.

Потихонечку плетусь обратно. Жарко, душно. Какая польза от таких прогулок? Поглядываю по сторонам — чтобы не напороться на Ника. С него станется вернуться в самый неподходящий момент. Ныряю в пекарню. Там кондей, прохладно.