Запахи и отвары. Дом на Медовой улице - Олария Скай

— Да вы сами гниль, если яблоки в июле держите до Осенника! — крикнул первый.

— А ты попробуй мои — и забудешь, как жену зовут! — не остался в долгу второй.

Толпа заржала, а я с трудом удержала серьёзное лицо. Да, этот город живёт эмоциями. Здесь нельзя просто «купить товар и уйти».

Я двинулась дальше, прислушиваясь к себе. Нужный запах — сухой, резковатый — то появлялся, то терялся в гуще толпы. Он не отдавался ни фруктами, ни специями. Где-то впереди он должен был ждать меня.

Толпа тянула меня всё дальше. Сливочный запах творога и сладость медовых лепёшек мешались с дымом жаровен и чесночной резкостью. Казалось, весь город собрался на площади.

Я искала то, что вчера уловила в настое: сухую, резковатую ноту, как тонкую струну. Несколько раз казалось, что вот она — и оказывалась лишь старой кожей или пылью с тюков.

И вдруг запах вырвался сам, отчётливый, ровный, чуть с кислинкой. Я остановилась у невысокого прилавка. На нём лежали тёмные корешки, похожие на скрученные верёвки.

— Это что? — спросила я.

Старик-травник поднял голову:

— Инеевик. Растёт в расщелинах камня. Хорош для головы: держит её ясной, снимает гул. Но штука редкая и дорогая.

Я растёр кусочек в пальцах. Запах откликнулся мгновенно — тот самый, которого не хватало вчера в отваре.

— Мне немного, — сказала я. — На пробу.

Он взвесил щепоть, я заплатила медяки и спрятала свёрток в корзину. Этого хватит, чтобы проверить.

Я двинулась дальше, но вдруг поймала себя на странной мысли: взгляд скользил не только по прилавкам и травам. Я ловила глазами людей, проверяла лица, и сердце вздрогнуло от осознания — я ищу его. Серые глаза соседа. Адриана.

С какой стати? — отругала себя. Мне нужен ингредиент для Левина, а не сосед по рынку. Но мысль осталась, как заноза, и я поймала себя на том, что смотрю на толпу иначе.

Я покачала головой и направилась к выходу с площади. В корзине у меня были и еда, и нужный корень. Остальное… остальное лучше не называть вслух.

Дом встретил меня тишиной. Я поставила корзину на стол и разложила покупки: молоко, яйца, зелёный лук, немного творога, мешочек муки и свёрток с инеевиком. Корешки выглядели невзрачно, но стоило их коснуться, и воздух сразу отзывался сухой резкой нотой — именно той, которой не хватало настою.

Растопила печь, прогрела кувшин и добавила травы по привычной схеме: рута, синеголовка, мох, крушина. И только когда пар стал тянуться длиннее и мягче, я положила щепоть инеевика. Запах изменился сразу: горечь стала тоньше, мягкость — глубже, будто настой наконец заговорил полным голосом.

Кувшин я укутала и оставила дышать до вечера.

Чтобы занять время, я взялась за еду. В миске смешала молоко и яйца, добавила муки и немного соли. На сковороде быстро пошли тонкие лепёшки — блинчики, такие привычные из моего мира. Запах был тёплый, сладковато-молочный. Я сложила стопку, сверху положила ломтики груши и залила мёдом.

Когда в дверь постучали, стол уже был накрыт.

Левин вошёл усталый, но лицо его было светлее.

— День прошёл без гулкого звона в голове, — сказал он. — Уже само по себе облегчение.

— Тогда посмотрим, что скажет настой, — ответила я.

Я налила кружку. Он пил медленно, с паузами. Первый глоток дал горечь, второй — мягкость, третий раскрыл терпкость крушины. С инеевиком пар дышал иначе: резкая нота не отталкивала, а собирала всё в цельный аккорд.

Прошёл почти час. Левин сидел спокойно, рассказывал о заказах типографии, о том, как приходится подстраивать прессы под разные шрифты. Я слушала и отмечала, как его голос становится ровнее.

— Камень с головы не ушёл, — сказал он наконец, — но будто стал легче. Дышать проще, и туман в глазах рассеялся.

— Значит, мы нашли нужный ключ, — отметила я в тетради.

Я подвинула к нему тарелку с блинчиками.

— Попробуйте.

Он взял кусочек, откусил, и брови его удивлённо приподнялись.

— Никогда такого не ел. Сладость и мягкость… вместе. Очень необычно.

Я улыбнулась.

— В Кальдельдии так готовят, когда хотят согреть не только тело, но и настроение.Мы ещё немного посидели в тишине. Он поднялся, выпрямился чуть увереннее.

— Посмотрим, что приготовит для меня эта ночь, — сказал он. — Спасибо, София.

Когда дверь закрылась, прикрыла заслонку, оставив тепло до утра. В доме оставался тёплый запах инеевика и мёда. Я села у окна с тетрадью и написала коротко: «Инеевик. Нота нашлась. Дышать стало легче».

Перед сном я снова поймала себя на мысли: интересно, Адриан сегодня был на рынке? Или просто мне показалось, что чей-то взгляд задержался на мне дольше обычного?

Только убрала кружку после приёма Левина и занесла в тетрадь новые заметки, как в дверь постучали.

На пороге стоял Адриан. В руках у него — свёрток в полотне, из которого пахло печёным тестом и тмином.

— Это от соседки через два двора, — сказал он спокойно. — Она напекла к празднику и решила раздать тем, кто рядом. Я как раз шёл мимо — занёс вам.

Я приняла тёплый каравай, ещё дышавший печью.

— Спасибо, но разве она сама не могла?

Адриан чуть усмехнулся:

— Сказала, что у вас руки заняты книгами и кувшинами. А я, по её мнению, «всё равно без дела шатаюсь».

Я улыбнулась — слишком уж точное определение для «носильщика яблок».

Снаружи в это время уже начиналось движение: звуки барабанов и свистков, крики детей, мерцание первых фонарей.

— Сегодня Праздник Огней, — сказал Адриан, словно поясняя, хотя в голосе его не было ни капли насмешки. — Люди выставляют свечи и фонари в окна, чтобы укорачивавшиеся дни не принесли тоски. Кто-то верит, что это оберегает дома от заблудших душ, кто-то — что свет притянет удачу на следующий год.

Я кивнула.

— Вы хорошо знаете традиции.

— Приходится, — ответил он уклончиво. — Слишком легко в праздники сказать лишнее и обидеть кого-то, если не понимать, что именно чтят.

Мы помолчали, глядя, как за соседним двором дети поднимают на шестах глиняные лампы. Воздух тянуло копотью и смолой, но в нём было что-то праздничное и лёгкое.

— Спасибо — сказала я. — И за предупреждение тоже.

— Тогда спокойного вечера, София, — кивнул он. — И пусть ваш свет не погаснет.

Он ушёл так же