Запахи и отвары. Дом на Медовой улице - Олария Скай

а когда она засыпала, я сидела у окна и ловила себя на том, что мысли снова и снова возвращаются к Адриану. Его образ стоял перед глазами, и как бы я ни старалась отмахнуться, он возвращался — в каждом взгляде на снег, в каждом запахе яблок и древесника.

Зима вступила в свои права. Снегобор пришёл метелями, а к концу месяца метель утихла, и люди начали готовиться к Пиру Снега. На улицах ставили факелы, дети катали снежные шары, в трактирах варили горячий эль и пряные похлёбки. В этот праздник собирались даже те, кто враждовал, — снег словно замерял старые ссоры.

В тот день дверь моего дома распахнулась, и на пороге появилась Эльсбэт. В платке, румяная, глаза сияют. Она не ждала приглашения, шагнула ко мне и вдруг обняла так крепко, что я чуть не уронила кружку.

— София, всё получилось, — выдохнула она. — Муж носит меня на руках, запрещает даже воду носить. Всё сам делает. Говорит: «Ты теперь моё самое большое сокровище».

Я отстранилась, всматриваясь в её лицо. Оно было другим — мягким, светлым, наполненным внутренним теплом. Я знала этот взгляд: женщина, которая несёт новую жизнь.

— Я так боялась, что не сработает, — продолжала Эльсбэт. — А теперь каждый день как чудо.

Она достала из-за пазухи маленький узелок и положила на стол.

— Прими от нас. Пусть это будет твоя плата за то, что мы теперь можем стать родителями.

Я развязала узелок. Внутри были сложенные серебряные монеты и маленькая серебряная подвеска в виде пары пчёл — видно, семейная реликвия.

— Эльсбэт… — начала я.

— Не спорь, София, — перебила она. — Это не плата, это благодарность. За надежду и за то, что у нас теперь есть будущее.

Я прижала её ладони к своим.

— Тогда пусть это будет не за отвар. Пусть это будет дар за новую жизнь.

Мы обе улыбнулись. За окном кто-то запускал фейерверк из раскалённых искр, снег вспыхивал и тут же гас. Пир Снега начался.

Когда Эльсбэт ушла, я ещё долго сидела, глядя на подвеску, блестевшую в свете лампы. В сердце было тихо и радостно: иногда труд стоит того, чтобы дождаться одного-единственного дня.

С улицы доносился смех. Факелы горели по всей Медовой, искры от хлопушек взлетали в небо и падали золотыми точками в снег. Я накинула плащ, закрыла за собой дверь, и мы с Мией пошли к «Старухе Лаванде».

Трактир шумел так, что дверь дрожала. Стоило войти — и накрыло жаром и запахами: запечённое мясо с чесноком, сладкий эль с мёдом и специями, свежий хлеб и лаванда под потолком. Люди сидели плечом к плечу: возчики, ремесленники, старики, дети на руках у матерей. Музыка гремела, кто-то плясал прямо между столами, и смех поднимался к балкам, как тёплый пар.

— Софа! — первой заметила меня Бьянка. Подскочила со скамьи и замахала рукой.

Лотта обняла меня сразу, не скрывая чувств.

— Вот теперь праздник настоящий. Без тебя он бы был пустым.

Мия сияла так, что щёки светились. С утра она помогала Лотте и теперь гордо показала на огромный пирог в центре стола:

— Смотри! Это мы сами сделали. Даже снежинку из сахара я выложила!

— И не всю муку рассыпала, — фыркнула Лотта.

Смех взорвал стол. Даже Олина, позволила себе улыбнуться широко, почти по-детски.

Ко мне начали подходить соседи. Старуха с Яблоневой, крепко держа за руку внучку:

— София, спасибо тебе. Если бы не твой отвар, девочка бы не поднялась.

Мужчина с рынка, пахнущий копчёной рыбой:

— За чай от кашля благодарю. Теперь работаю, не кашляю, жена счастлива.

Женщина с младенцем на руках:

— Он спит. А значит, и я сплю. Ты нам покой вернула.

И каждый говорил своё. Я слушала, и в груди поднималась волна тепла: я не чужая, я часть этого праздника.

Лотта подняла кружку и громко сказала, перекрывая шум:

— Если у вас на празднике не так, как у нас сегодня, то и не зовите!

Музыка ударила громче, и кто-то схватил меня за руку, увлекая в круг. Я засмеялась и закружилась вместе со всеми. Смех, топот ног, огонь в печи, хлопушки за окнами — всё смешалось в один вихрь. Пир Снега только начинался, и я знала: впереди будет ещё много такого, что стоит пережить.

Но ответы ждали в другом месте.

Утро на Медовой было тихим. Снег под окнами блестел ледяной коркой, и от улицы тянуло запахом дымящихся факелов, которые догорели ещё ночью. Дети с утра уже лепили башни из снега, и смех их разносился по улице, звонкий и чистый, будто праздник всё ещё не закончился.

В доме Мия хлопотала у печи — переворачивала лепёшки, стучала крышкой от чугунка. Герда крутилась под ногами, нарочно путалась в подоле.

— Сегодня у всех голова болит после вчерашнего, — заметила Мия. — Готовься, София, лавка будет полная.

Так и вышло. С самого утра люди заходили один за другим. Одним нужен был чай от тяжести после вина, другим — травы «чтобы легче дышалось» после ночи на морозе, третьи просили «что-нибудь простое от усталости». Я улыбалась каждому, заворачивала свёртки и записывала в тетрадь: Снегобор. Пир Снега. Утро после.

К вечеру поток стих. Я закрыла дверь, заварила чай с душицей, села у окна. На улице падал снег, медленно, большими хлопьями.

В груди поднялось воспоминание. Не книжная лавка и не та растерянность — нет. Я вспомнила, как вручила ему кулон с мхом. Адриан рассмеялся тогда неожиданно — свободно, от души. Сел чуть боком, откинулся и, всё ещё улыбаясь, смотрел на меня. В той расслабленной позе и в той улыбке было больше, чем я могла передать словами.

Я долго держала это воспоминание при себе. И сколько бы дел ни было днём, вечером оно возвращалось — как тихая искра, греющая изнутри.

Я сделала глоток — и в этот момент в дверь постучали. На пороге стоял Ивар. С плеч его осыпался снег, лицо обветренное, в руках холщовый мешочек. Сердце сжалось: неужели с Лиссой опять беда?

— Ивар?.. — я поставила кружку на стол.

Он сразу покачал головой.

— Нет, София. С ней всё хорошо. Бегает, смеётся, друзей в дом зовёт. Я к тебе по другому делу.

Он шагнул ближе и положил мешочек на стол.

— В лесу нашёл, у поваленной ели. Запах такой, что сам тронуть не решился.