Босс не по плану - Эва Бондарь

Но таю.

Он медленно раздевает меня. Без суеты. Без спешки. Смотрит. Изучает. Как будто проверяет — его ли. Когда его губы скользят ниже, я хватаюсь за простыню.

Связь с реальностью рвётся. Остаётся только он. Его дыхание. Его язык. Его руки.

Когда меня накрывает, я не сдерживаюсь. Он смотрит на меня в этот момент. И в его взгляде — моё поражение.

Он поднимается. Входит резко. Без предупреждения. Ритм быстрый. Почти злой. Целует меня. С привкусом меня же. И это сводит с ума сильнее всего. Я на грани.

— Ты подходишь мне…

Не понимаю — он спрашивает или утверждает.

— Ещё… — шепчу.

— Жду.

Всё-таки вопрос. Без моего ответа он не продолжит.

— Да, — выдыхаю. — Да. Да…

Он продолжает.

И в этот раз я не думаю ни о его матери, ни о правильности, ни о страхе. Только о нём.

Он падает рядом. Тяжёлый. Настоящий. Его рука всё ещё на мне. Лежу, уткнувшись ему в грудь, и чувствую, как быстро бьётся его сердце.

Мы лежим под одеялом. Проходит несколько минут. Может больше. В квартире тихо. За окном — ни машин, ни звуков. Словно всё замерло. Словно мы отгородились от всего.

Его рука на моей талии. Тяжёлая. Спокойная. И вдруг он говорит:

— В средней школе я хотел стать пианистом.

Приподнимаюсь. Смотрю в его глаза. Он касается ладонью моего лица. И начинает говорить.

— Родители отдали меня в музыкальную школу в шесть лет. Я тогда всё время что-то напевал. Постоянно. Любую мелодию повторял с первого раза.

Он чуть усмехается.

— Отдали на фортепиано. Решили — пусть попробует.

Я смотрю, как он вспоминает. Черты его лица расслабляются. Будто на секунду возвращается в то время.

— Мне понравилось. Сразу. Дополнительные занятия, конкурсы, концерты. Мне было мало обычных уроков.

Я представляю маленького Платона — серьёзного, упрямого, с морщинкой между бровей.

— Я засыпал с гаммами в голове. Просыпался — и шёл к клавишам. Они купили домой фортепиано. Настоящее. Чёрное. Я почти не отходил от него. Мог играть часами. Мама сначала гордилась. Всем рассказывала.

Его пальцы непроизвольно двигаются по одеялу. Будто помнят. Он замолкает на секунду. И голос твердеет.

— А потом мне пришлось выбирать: профессионально заниматься музыкой или отказаться.

Он смотрит прямо на меня. — Мама сделала этот выбор за меня. Музыка — несерьёзно. Финансистом я заработаю больше. Я не знаю, что сказать. Слова застревают у меня в горле. — Таких решений было много. Но это… запомнилось.

Он говорит спокойно. Но я слышу, как он себя сдерживает.

Поворачивается ко мне. Берёт моё лицо в ладонь.

— Не делай выбор за меня. Я знаю, чего хочу. И кого. Я это не переношу. Поняла?

— Да, — шепчу.

— Тебя ещё что-то беспокоит?

Я смотрю ему в глаза.

— Нет.

Вру.

Он притягивает меня ближе.

— Мы подходим друг другу. Точка.

Он произносит это так, будто ставит печать.

— А теперь спи. Рано вставать.

Я закрываю глаза. Засыпаю почти по приказу.

И во сне мне снится его мать. Её холодный взгляд. И рояль. Чёрный. Закрытый. На котором больше никто не играет.

Глава 40 Виктория

Помешиваю соус и понимаю, что делаю это уже третью минуту подряд. Он давно готов.

Стёпа в комнате гремит роботами. Что-то падает. Потом торжествующий крик:

— Победа!

— Тише, — отвечаю автоматически. И сама улыбаюсь.

Сегодня он приедет ко мне. Впервые. Не в ресторан. Не в офис. Не в его огромную квартиру с панорамными окнами.

Сюда. В мою маленькую кухню, где стол чуть шатается, если на него облокотиться слишком уверенно. Моя ванная — примерно как его гардеробная. Но если честно, меньше. Диван в комнате раскладывается с характерным скрипом, и если он ляжет на него во весь рост, его пятки будут свисать.

Платон не создан для моих квадратных метров. Он создан для панорамных окон. Для потолков в три метра. Для воздуха, в котором много пространства.

А у меня — узкий коридор, где вдвоём уже тесно. Полка с детскими рисунками. И холодильник, который гудит по вечерам, как старый автобус. И всё это он сейчас увидит.

Ловлю своё отражение в микроволновке. Щёки розовые. Глаза блестят.

Мне тридцать пять. А я волнуюсь так, будто ко мне впервые придет мальчик из параллели.

Господи.

Звонок в дверь раздаётся так резко, что я вздрагиваю.

— Ма-а-ам! — орёт Стёпа.

— Я открою!

Вытираю руки о полотенце. Ладони всё равно влажные. Открываю.

Он стоит на лестничной площадке. С цветами. С коробкой торта, прижатой к боку. В тёмном пальто. Волосы чуть растрёпаны — видимо, ветер.

Я просто смотрю. Он здесь. В моём подъезде. На фоне облупившейся стены и старого лифта, который иногда застревает между этажами.

— Привет, — говорит спокойно.

У него это выражение — чуть насмешливое. Почти ленивое. Будто всё под контролем. Но я вижу, как он крепче сжимает коробку. Как на секунду задерживает взгляд на мне.

И понимаю — нет. В его идеальном мире сегодня тоже штормит.

— Это банально, — отмечает он с полусмехом

— Что?

— Цветы и торт.

Чёрт, какой же он дурачок. Это всё, что мне нужно.

— Это очень приятно, — тихо отвечаю.

Он протягивает букет. Неловко.

Платон. Волнуется. В моём коридоре.

Он здесь смотрится… слишком большим. Его плечи почти касаются стен. Моё пространство вдруг стало меньше.

— Проходи, — говорю я.

Он разувается аккуратно, ставит обувь ровно. Серьёзный. Собранный. Как будто пришёл на важные переговоры. От этого мне становится смешно.

— Стёпа! — зову я. — Покажи Платону, где можно руки помыть.

Сын вылетает из комнаты и останавливается, разглядывая гостя.

— Привет.

— Привет, — отвечает Платон спокойно.

Стёпа смотрит на него снизу вверх. Изучает. Платон — сверху вниз. Тоже изучает.

— Пойдём, — наконец говорит Стёпа. — Я тебе кое-что покажу.

Платон кивает и идёт за ним. Я возвращаюсь к плите, но не готовлю — слушаю. Голос Стёпы. Низкий спокойный голос Платона. Вода шумит в ванной.

Все выглядит так, словно он просто вернулся. После долгого дня. Туда, где его ждут. Я ловлю эту мысль — и замираю. Слишком быстро. Слишком близко к чему-то настоящему.

Когда я вхожу в комнату, они уже на полу. Платон в брюках сидит на ковре и внимательно слушает объяснения про боевого трансформера.