Диего - Джинджер Талбот

— Ну, раз уж ты так решительно настроен отдать меня ему, зачем ждать? — с горечью выплевываю эти слова. Я в ярости от того, что Анджело прикасался ко мне, и еще больше от того, что Диего ничего не сделал, чтобы остановить его. Я хочу, чтобы Диего заботился обо мне, хочу, чтобы он защищал меня от Анджело так же, как и от всех остальных. Как он мог позволить Анджело приставать ко мне прямо у всех на глазах?

— Ты этого хочешь? — снова кричит он. Теряет контроль. Я довела его. Довела Диего, самого сдержанного человека из всех, кого когда-либо видела. Я рада, что привожу его в ярость, ведь гнев — это своего рода проявление заботы, не так ли?

— Сделай это, — бросаю вызов. — Позвони ему прямо сейчас. Ты уже получил от меня то, что хотел, просто сделай это!

— Ладно, — бушует он и достает из кармана мобильный телефон. Он сжимает его в руках, расхаживая по комнате.

Мое сердце замирает где-то в горле. Конечно, я не хочу, чтобы он звонил Анджело. Я только что пошла на чрезвычайный риск, подтолкнув его к этому. А что, если он действительно позвонит?

В ярости Диего швыряет телефон через всю комнату, тот ударяется о стену и разбивается вдребезги.

И чувствую, как сердце снова начинает биться. Он не сделал этого. Он мог бы избавиться от меня — вот она я, бросаю ему вызов, становлюсь огромной занозой в заднице, — но он хочет удержать меня.

Он бросается ко мне.

— Ты ничего не знаешь, — рычит он. — А я предупреждал тебя, что произойдет, если ты меня ослушаешься. Сначала телефон, а теперь ты пытаешься сбежать? Ты не имеешь права так подрывать мой авторитет, Доната, — я поджимаю губы. — Скажи мне, кто дал тебе этот телефон! — кричит он так громко, что его голос отражается от стен. Я знаю, что его люди, находящиеся в коридоре, все слышат. И если я не отвечу ему...

Свирепо смотрю на него. Слезы жгут глаза.

— Я только что рванула под пули. Думаешь, я тебя боюсь?

Я боюсь. Я в ужасе. Ярость клубится вокруг него, как торнадо, высасывая дыхание из моих легких. Диего гораздо страшнее пуль — он сможет сломить меня. Я знаю это. Но ради Сары я полна решимости противостоять ему так долго, как только смогу. Я не стану облегчать ему задачу.

— Будь по-твоему, — огрызается он.

Он хватается за мою рубашку и разрывает ее надвое, так легко, словно это бумага. То же самое проделывает с лифчиком, а затем срывает лохмотья ткани с меня, пока я стою, дрожа и оцепенев от страха.

Затем толкает меня к стене и разворачивает лицом к ней. Поворачиваю голову и вижу, что он снимает ремень. Желудок сжимается от страха, но я по-прежнему не произношу ни слова.

— Ты получишь десять ударов. Если попытаешься сдвинуться с места или каким-то образом помешать, я начну сначала. Никогда, никогда больше не подвергай себя опасности, слышишь? Ты принадлежишь мне. Ты моя, — от этих слов мне хочется плакать, потому что он выплевывает их в ярости, а я хочу, чтобы он произнес их с любовью и нежностью. Не хочу быть его собственностью, пешкой, которую он выхватил в жестокой шахматной партии. Хочу быть его девушкой. — Ты не бросишь меня, не побежишь под обстрел, не побежишь к Анджело!

Он стягивает с меня шорты, и они падают к ногам.

— Раздвинь ноги. Руками упрись в стену, — неповиновение только еще больше разозлит его, поэтому спешно подчиняюсь. Он тянет время, зная, что ожидание только ухудшит ситуацию.

Наступает пауза, которая, кажется, тянется целую вечность, а затем я слышу, как ремень со свистом рассекает воздух.

Первый удар по спине ощущаю не сразу, но когда это происходит, мучительный взрыв жара обрушивается на меня. Он громко отсчитывает вслух, и еще через несколько ударов меня пронзает жгучая боль. Это не сексуальное наказание. Он не шутит и не выпендривается перед подчиненными. Он в ярости, и боль обжигает мою кожу.

— Шесть, семь!

— Диего! Пожалуйста! Больно! — вою я. Плачу, злясь на него и на себя. Я поклялась, что никогда не буду умолять, а теперь презираю себя за то, что оказалась такой слабой.

— Как и пули! — рычит он.

— Я не хочу быть шлюхой Анджело! — кричу я. — Ты не имеешь права удерживать меня! Не имеешь права!

— Восемь!

Танцую на месте, вскрикивая и плача: — Пожалуйста, остановись! Я больше не могу!

— Ты можешь выдержать гораздо больше, чем думаешь, — ремень неумолимо полосует меня по спине. — Девять! Десять!

И он роняет ремень на пол, а затем поворачивается к двери.

— Парни! Заходите сюда! — кричит Диего. Через минуту Кармело, Рокко и Клаудио вваливаются внутрь, чтобы стать свидетелями моего позора. Мое лицо залито слезами, я голая и беззащитная. Уверена, что моя спина крест-накрест испещрена ярко-красными полосами.

— Ладно, она заговорила. Она хорошо держалась, но парень, который дал ей этот телефон, был одним из уборщиков в Luigi. Стефан. Мы займемся им завтра.

Я чуть не падаю от шока. Почему он это сделал?

Должно быть, Стефан — тот, от кого он уже планировал избавиться. Но почему он прикрыл меня, если я ничего ему не рассказала?

Диего смотрит на меня.

— Ложись на кровать лицом вниз, — затем обращается к ним с приказом: — Кармело и Клаудио, идите вниз и закончите уборку. Рокко, посмотри, нет ли новостей от русских, — русские? Это они стреляли в нас?

Он дожидается, пока они уйдут, и направляется в ванную.

Затем он возвращается и садится рядом со мной. К моему удивлению, он начинает что-то втирать мне спину. Какой-то обезболивающий крем. Боль начинает стихать. Его руки удивительно нежны, когда он втирает крем в горящие, истерзанные полосы от ремня.

— Обещай, что больше никогда не будешь делать таких глупостей, — грубо говорит он.

Воспоминание о пальцах Анджело под моими шортами заставляет желудок сжаться от отвращения.

— Ты хочешь, чтобы я пообещала, что никогда не попытаюсь избежать участи секс-рабыни? — с горечью спрашиваю я. — Нет. Знаешь что? Выпори меня еще раз. Хлещи, пока не потеряю сознание. Мне уже все равно, Диего, мне на все наплевать. Ты позволил ему прикасаться ко мне.

Он не сердится на мое неповиновение. Просто продолжает молча втирать обезболивающий крем.

— Я не хотел. Но я должен думать не только о себе, — тихо говорит он. — Кармело, Клаудио, Рокко — они мои лучшие друзья и, более того, они моя семья. Единственная семья, которая