Тагир. Девочка бандита - Анастасия Сова

Так страшно думать о том, что ждет меня дальше. Да и в голове пусто, если честно. Словно все мысли мои вышли наружу вместе со слезами.

И теперь я лежу такая хрупкая, беззащитная, и абсолютно пустая внутри.

У меня ничего нет, если подумать. Когда жила у Регины в подсобке, у меня была хотя бы свобода. Планы на будущее. Мечта выбраться из этого города. А сейчас… у меня нет ничего… ничего нет…

Слезы больше не душат. Я просто лежу и смотрю горящими после недавнего плача глазами в одну точку, что расплывается перед взором неясным пятном.

Не шевелюсь. И, кажется, почти не дышу.

Мне бы заснуть сейчас, чтобы восстановить внутренние силы, но не получается. Так и лежу. Долго. Мучительно.

А потом в спальню входит Тагир. Я слышала его шаги издалека, и мысли об этом мужчине заставили меня еще больше сжаться.

Вместе с хозяином дома в комнату влетает запах жареного мяса. Но я не хочу есть. Аромат еды, пусть и вкусной, наверное, вызывает во мне тошноту.

Но я должна есть, чтобы выжить, правильно?

Или в этом больше нет никакого смысла?

Тагир обходит кровать. Ставит тарелку на тумбочку. Я дергаюсь от этого звука, еще плотнее прижимая к животу ноги.

— Боишься меня? — вдруг спрашивает Ахметов.

Но я ничего не отвечаю. Стараюсь даже не смотреть на него, чтобы не выводить себя из такого шаткого внутреннего равновесия.

Тагир ничего не отвечает, но, надеюсь, понимает, что молчание — знак согласия.

Хочу на него не смотреть, но мой пустой взгляд почему-то устремлен именно в его сторону.

Тагир красивый…

Может быть, его образ и способен транслировать уверенность и внушать чувство опасности, но он точно не отвратителен.

Сразу почему-то вспоминаю того рыжего бандита, что предложил Тагиру забрать меня. И который вчера лишился яиц.

Меня затошнило даже от мыслей о возможности оказаться с таким.

А Тагир… он другой совсем.

Помню, после нашей первой встречи я долго не могла уснуть. Только закрывала глаза, как в темноте появлялся суровый друг отца. По телу пробегали мурашки, а сердце ускорялось.

Все не могла забыть, как Тагир смотрел на меня. Я тогда едва усидела на месте под его внимательным пристальным взглядом.

— Как тебя зовут? — спросил он тогда, и у меня внутри что-то сжалось.

Я замешкала, и папа поспешил ответить вместо меня. Было ясно, он сам волнуется и даже боится этого человека. А Тагир тут же оборвал его:

— Я спросил у твоей дочери.

— Малышка, ответь ему.

Сама не помню, как прошептала тогда свое имя. Едва выдавила из горла. Ведь ни один из гостей отца не вызывал у меня таких эмоций. Вагон противоречивых чувств.

— Есения… — сказала я тогда, проглотив, кажется, половину букв.

— Буду звать тебя фея, — отозвался Ахметов, а я не нашла, что ответить на его предложение.

И зачем я сейчас вспоминаю это все — ума не приложу. Первые мысли за последние пару часов. И они о Тагире.

— Тебе надо поесть, — говорит он.

Молчу.

— Слышишь меня?

Я просто закрываю глаза.

Я не хочу есть. Я не хочу пить. Хочу только лежать и жалеть себя.

— Не заставляй меня запихивать это мясо тебе в глотку силой, Есения! — голос хозяина дома становится более недовольным.

Есения… он назвал меня по имени…

— Дохлая ты мне не нужна! — выплевывает Ахметов, понимая, что я не собираюсь выполнять его приказы.

И меня вдруг берет такая злость… Тело будто простреливает ядовитой стрелой, что тут, пусть и на мгновение, заставляет мое тело испытать прилив сил и адреналина.

Подскакиваю на пол и враждебно смотрю на бандита.

— Зачем я тебе, Тагир? — спрашиваю, но этот вопрос почему-то подкашивает меня. Контроль над телом вновь берут страх и обида. На глазах выступают новые слезы. — Ради чего ты меня мучаешь?

Глава 37

Есения

Во взгляде Тагира что-то вспыхивает.

Мне кажется, он сейчас набросится на меня и придушит, посмертно объявив, что издевался надо мной ради удовольствия.

Силы в моем бедном теле становится все меньше, и я уже сильно жалею, что пошла на поводу у эмоций и подскочила, сменив позу, от которой у меня уже начали ныть мышцы.

Лучше бы лежала ничком дальше и жалела себя.

— А ты так и не поняла, да? — раздраженно произносит бандит.

Мотаю головой, но ответ знать мне почему-то уже не хочется.

— Трахать тебя хочу! Ебать ночами напролет! — огрызается Ахметов. — Но почему-то в итоге таскаюсь в тобой, как ебаная нянька!

Мои глаза теперь вообще никак не сдерживают слезы. Мои губы предательски дрожат, выдавая истерику.

Не хочу плакать больше, но вот-вот завою белугой.

Не понимаю, почему мне так больно? Почему слова, сказанные Тагиром, так болезненно отдаются во мне?

Неужели, я в глубине души надеялась и верила, что все однажды изменится, и наши отношения с Ахметовым станут другими? Неужели, думала, что у него получится полюбить меня, по-настоящему, защитить, закрыть своей широкой спиной от всех бед, прямо как делал папа?

— У нас с твоим отцом был договор, что ты выйдешь за меня замуж, когда повзрослеешь.

— Ты врешь… — сначала я шепчу, а затем перехожу на крик: — Ты врешь! Папа бы так со мной не поступил! — повторяю то, что уже говорила ему ранее. Я не верю! НЕ ВЕРЮ!

— Ты вообще понимаешь, что только благодаря этому соглашению тебя не пустили по кругу сразу же после похорон? Никто не смел подойти к тебе, потому что ты принадлежишь мне. И об этом знает каждая шавка в городе!

— Нет… — мотаю головой. Папа не мог…

— Да включай уже голову, фея! — Тагир становится по-настоящему заведенным. — Или тебе так хочется проверить? Хочешь стать свободной, да? Хочешь, чтобы опустил тебя?

Я уже сама не понимаю, чего хочу. Если папа и вправду меня продал Ахметову, то остальное автоматом теряет важность. Разве смогу я теперь хоть кому-то доверять?

— Даже интересно, сколько времени у тебя будет до того, как накинется первая крыса? Думаю, два часа, и ты уже будешь вертеться на чьем-нибудь члене.

Пытаюсь переварить информацию.

Конечно, ничего принципиально нового я не узнала. Хотя до последнего казалось абсурдом, что Ахметову я нужна на такой длительный срок.

Ведь я надеялась в глубине души, что он наиграется со мной раньше.

И что мне теперь делать? Бояться каждый день подвала? Опасаться, что за любую провинность я могу оказаться там взаперти?

Конечно, трагедия с Батыем — это не