Бывшие. Врачебная Тайна - Маргарита Дюжева

— Нравится?

— Очень. Спасибо. — она девочка воспитанная. Благодарит от всей души, но потом решает, что за такого замечательного зайца одного «спасибо» мало и, подскочив, целует Арса в щеку. Клюет, как синичка и тут же смущенно отворачивается.

Вольтов улыбается, как дурак, которому фантиков надарили, а я ревную. Что она в нем нашла? Гад, предатель и вообще…

— Как назовешь его? — Арсений расспрашивает дочь, словно ему и правда интересно. Неосознанно тянет руки, чтобы убрать кудряшку, упавшую на лоб. Касается ребенка и тяжело сглатывает, будто дышать больно.

Она задумчиво хмурит лоб, закусывает пухлую губешку, а потом задает встречный вопрос:

— А тебя как зовут?

— Арсений. Можно Арс.

— И его зовут Арс, — и довольная тем, что смогла решить такой сложный вопрос, Кира бежит к качелям, чтобы покачать своего нового друга. А я без сил плюхаюсь на скамейку, рядом с детской площадкой.

Спустя десять бесконечно долгих секунд Вольтов опускается рядом. Упирается локтями в колени и исподлобья наблюдает за дочерью.

— Не стоило, — подаю слабый голос.

— Стоило.

— Не приучай ее к подаркам.

— Буду.

— Арсений! Ты потом исчезнешь, и что я буду делать?

Он переводит на меня суровый взгляд:

— Я никуда не пропаду.

— Уже пропадал, просто выкинул нас из поля зрения и дальше пошел.

— Теперь все будет иначе.

Я криво усмехаюсь:

— Поменьше красивых слов, Вольтов. Я им не верю. Я вообще никому больше не верю. Только себе.

Он морщится и снова оборачивается к дочери. Долго смотрит на нее, наблюдая за тем, как она возится с зайцем, потом горько произносит:

— Я бы никогда не отправил тебя на аборт. Чтобы между нами тогда не произошло, я бы не стал тебя к этому принуждать, совать денег в попытке откупиться и сбросить с себя ответственность. И мне до тошноты противно от того, что все так вывернули. Заставили тебя поверить, что я такой…

— Ты тоже поверил, что я…такая.

Удрученно кивает. И мне так тошно становится, так грустно.

— Ну что я могу сказать, не смогли, не справились. Наверное, не доросли до крепких отношений, раз позволили другим так легко развести в стороны.

— Я дорос, — совершенно спокойно произносит Вольтов.

— Поздравляю. Невеста у тебя красивая. Счастья вам, любви…

Арсений усмехается:

— Неа. Даже не пытайся.

— Не пытайся что?

— Избавиться от меня таким топорным методом. Все равно не уйду, — упрямо качает головой, — и нет никакой невесты. Уже нет.

Он говорит об этом совершенно спокойно, как о чем-то совершенно логичном и само собой разумеющимся.

— Зря. Хорошая девочка была. Красивая…

— Такая же ненастоящая, как и все остальное. Ее подсунули, а я … а не важно, — он с досадой отмахивается, и я чувствую в нем отблеск своих собственных эмоций. Ту же горечь, что разъедает меня изнутри. — да и нафиг мне девка, будь она хоть трижды красавицей, когда у меня уже есть…семья.

Я невольно прижимаю руку к груди. Давлю, чтобы унять ломоту в сердце:

— Не надо бросаться такими словами, Арсений. Это не игрушки.

— Никто не играет, Алин. Ты же понимаешь, что надо исправлять все, что они натворили…и я заодно с ними.

— Разве это возможно?

— Я врач. И я искренне верю в то, что пока живы, можно исправить все, что угодно. Было бы желание.

— А если я не хочу…

— Значит, мне придется сделать так, чтобы захотела. Вот и все.

Он замолкает, потому что к нам бежит Кира, а я по-прежнему прижимаю руку к груди, пытаясь договориться с собственным сердцем.

* * *

— Я еще раз говорил с матерью, — произносит он, спустя некоторое время, — там полный… бедлам. Раньше не догадывался насколько там крыша подтекает относительно моего будущего. Оказывается, у нее строгий план кем я должен стать и в какое время. С кем должен общаться, с кем детей делать и когда.

Я хмыкаю. Нас с Кирой в тех планах точно нет. Мы — досадная ошибка, которая тянула золотого мальчика вниз. И от которой предпочли избавиться.

— Рада за тебя, Вольтов.

У меня-то все проще. У моей матери только один план — не дать мне быть счастливой. А то вдруг ряха от радости треснет.

— Я не знаю, что сказать в свое оправдание. Я до сих пор не понимаю, как мог поверить тогда. Словно песка в глаза насыпали. И не только в глаза. В мозги. Все как в тумане было. От ревности давился, а нормально поговорить не мог. Мне все казалось, что ты издеваешься. Думал ты врешь, вкручиваешь, корчишь из себя недотрогу… А ты и правда понятия не имела, о чем речь. Недоумевала, чего я к тебе со всякими глупостями пристаю, — он шумно втягивает воздух, потом медленно выдыхает, — Дурак. Надо было не гордого включать, а зажать тебя в углу и все высказать. Но я и подумать не мог… Все эти фотографии, чужие слова. Доказательства твое вины. Все выглядело так убедительно и гадко. Поэтому я просто слился.

Он замолкает. Я тоже не знаю, что говорить. Слишком неправильная ситуация, когда выясняется, что двое вроде как взрослых людей, оказались не такими уж взрослыми и умными, как о себе думали.

Я ведь тоже поверила, что он решил избавиться от меня. Откупился, сунув деньги на аборт. А как не поверить, когда своими глазами видела и купюры, и то, как он укатил с другой? И ни одного звонка с его стороны больше не было. Словно взял и отрезал.

Да еще мать науськивала, еще больше наполняя сердце горечью и разочарованием.

А у меня ведь был миллион возможностей сообщить ему о ребенке. Номер в черном списке — это не приговор. Я могла позвонить с другого, купить симку только ради этого разговора, могла написать на почту, связаться через его друзей. Могла фотку новорожденной Кирюхи послать.

Много чего могла, но не сделала.

Потому что тоже поверила. И тоже слилась вместо того, чтобы зажать его в углу и бросить в лицо все обвинения.

Стыдно перед самой собой. А еще больше перед Кирой.

Такие себе у нее родители. Разговаривать не умеют, отстаивать свое счастье тоже.

Зато бабушки отличные. Что одна, что вторая. Столько сил приложили, чтобы нас развести, и ведь добились своего. Мы не в месте, Кира не знает отца, от моей жизни так и вовсе осколки остались.

— Я хочу все начать сначала, — вдруг произносит Вольтов.

— Сначала не получится. Прошлое не стереть, и не перекроить заново.

— Попробуем. Хирург я, в конце концов, или нет. — Он вроде шутит, но я чувствую горечь в