Бывшие. Врачебная Тайна - Маргарита Дюжева

спасибо за то, что довезла, дальше мы сами, — раздается из материной комнаты. Ей не терпится выпроводить лишние уши и устроить настоящий скандал. Шутка ли, месяц в больнице — ни поругать ни с кем в свое удовольствие, ни командирский голос включить.

— Еще чего. У вас так вкусно пирогом пахнет, а я голодная, — тетя подмигивает мне и разувается.

— Давайте обедать, — я благодарно улыбаюсь и зову всех на кухню.

Руки немного подрагивают, пока накладываю суп. Собираюсь силами, для сложного признания.

— Опять не досолила! — мать недовольно возит ложкой по тарелке, — у нас в стране не хватка соли?

— У нас нет. У тебя да, — тут же реагирует Фая, — забыла, что врач запретил тебе есть соленое?

Мать багровеет:

— Да что это за врач такой! Одно название. Бездарь, развратник и алкоголик.

— Он хороший хирург, — глухо произношу я, — и руки у него золотые.

— Ерунда.

— Конечно золотые, раз такую калошу старую сумел залатать, — тут же подхватывает тетя.

— Фай, а тебе еще не пора? У тебя дел, наверное, невпроворот. А мы тебя задерживаем…

— Пфф, глупости. К тому же Костик мой к друзьям решил заскочить, так что до вечера я совершенно свободна. А потом мы с девочками вместе пойдем. Да, Алин?

Она подталкивает меня к разговору. Пора.

— Конечно, тетя Фай, — улыбаюсь едва послушными губами, зная, что сейчас случится неминуемый взрыв.

И маменька не подводит:

— Не нашлялась что ли пока меня дома не было? Опять куда-то собралась?

Я поднимаю на нее твердый взгляд и спокойно произношу:

— Домой.

Она сначала не понимает, о чем речь, хмурится:

— Опять к какому-нибудь никчемному уроду? Мало тебе одной нагулянной?

— Нина! — голос Фаи становится непривычно жестким, — следи за словами.

— Я разве в чем-то неправа? Ты вообще не суйся! Это наши семейные дела…

Я поднимаю ладонь, жестом пресекая их перебранку. Внутри пусто. Только звенит обида. С меня хватит:

— Мы с Кирой съезжаем на квартиру.

Мать удивленно распахивает глаза, но быстро берет себя в руки:

— Надо же, съезжает она…мечтательница…

— Я уже сняла жилье рядом с новой работой. Татьяна Семеновна ведь доложила тебе, что я ухожу из их компании?

— Да! Она уже рассказала мне, какая моя дочь — дура неблагодарная. Хорошую стабильную работу променяла на не пойми что!

— Это мой выбор, — скупо отвечаю я, — и обсуждать его не собираюсь. Как и наш переезд. Вещи я уже перевезла.

— Вот значит, как заговорила. Что ж иди. Только обратно потом не просись. Я квартиру найду кому завещать, а ты сколько угодно по притонам съемным можешь скакать.

Ее уверенность в том, что родители имеют право диктовать любые условия взрослым детям на основании квартирного вопроса, просто убивает.

— Как скажешь, — покорно соглашаюсь и продолжаю есть.

До нее доходит, что я не собираюсь отступать, и что ее запугивания не имеют должного эффекта, поэтому резко меняет тактику. От угроз переходит к чувству вины:

— Правильно. Мать из-за тебя ногу сломала и теперь хромать будет незнамо сколько. А ей хоть бы хны. Свободы, видите ли, захотелось. Иди, давай! Иди!

— Я буду приходить к тебе по выходным. Помогать по дому, убираться, готовить есть. Если что-то потребуется я — привезу. К тому же у нас в городе есть доставка.

— Сама сходит, — вставила свои пять копеек тетя Фая, — молодой врач в центре сказал, что надо ногу расхаживать, а не сиднем сидеть. Так что потихоньку, полегоньку справится.

— Вот значит как? Все продумали уже?! — маменька начинает буянить.

Говорит так громко, что Кира вздрагивает и сдвигается ко мне, непроизвольно ища защиты. Я обнимаю ее и целую в кудрявую макушку.

— Не кричи, ребенка пугаешь!

— Хватит мне рот затыкать! — хлопает ладонью по столу, — или в моем доме с моим мнением уже не считаются?

— Кирюш, иди мультики посмотри, — я тихонько подталкиваю дочку к выходу.

— Идем, зайка, — Фая поднимается и протягивает ей руку, — я тебе включу.

Дочка сползает со стула, настороженно смотрит на раскрасневшуюся злую бабушку и бочком выходит из кухни, а та на нее даже внимания не обращает. Никогда не обращала!

— Значит, так! — включает командира, — Отказываешься от этой дурацкой квартиры, звонишь Татьяне Семеновне и, если потребуется, на коленях умоляешь ее, чтобы замолвила за тебя словечко перед начальником…

— Нет, мам. Не стану. Ни отказываться от переезда, ни ползать на коленях перед твоими шпионками-подругами. Я не собираюсь спрашивать твоего разрешения. Я просто ставлю тебя перед фактом. Мы съезжаем. Точка.

— И что дальше? Будешь скакать по съемным койкам? Скурвишься? Этим ты собираешься заниматься?

Скриплю зубами, потому что мое терпение уже на исходе. Я все еще пытаюсь быть вежливой и сдержанной, но черт…как же это сложно.

— Я собираюсь работать и строить нашу с Кирюшей жизнь.

— Да ничего у тебя не получится! Помню я, как ты уже строила свою жизнь. Строительница хренова! Со свистом из универа вылетела…

Меня все-таки цепляет:

— Ты имеешь в виду тот случай, когда ты договорилась с мамашей Арсения? Чтобы она меня опозорила на весь мир, добилась моего отчисления из универа, а потом якобы конвертик от Вольтова передала? Этот провал ты имеешь в виду? Так он не мой, мам. Он твой. Это ты мою жизнь перекроила, и все мои мечты и старания в унитаз спустила. Ты!

Она краснеет, но не от смущения или сожалений, а от злости:

— Да как ты смеешь обвинять меня!

— Мам, хватит. Арсений разговаривал со своей матерью, и она ему во всем призналась. И в том, как меня подставляли, чтобы с позором из универа вылетела. И в том, как вы договорились — она тебе денег, а ты взамен меня увозишь из города.

— Врет она! Карга старая! Сама над своим сосунком тряслась, а на меня все свалить решила?! Ты спасибо должна сказать за то, что я тебя от такой свекрухи спасла. Она бы тебя давно сгноила, да под первым кустом закопала, — Мать как всегда непробиваемая. Находит кого обвинить в своих грехах, и даже не думает извиняться.

— А ты меня не сгноила? Не загнала в самый угол? Ведь ни шага ступить без твоего ведома нельзя, ни вздохнуть. Шаг вправо — хамка и неблагодарная дочь, шаг влево — никчемная неудачница и проститутка? Так ведь ты считаешь? И что я должна постоянно возле твоей юбки сидеть, ни с кем не общаться, подыхать на нелюбимой работе и не высовываться? Да что там работа! Я улыбаться не должна, даже если анекдот услышу. Разве не так? — я завожусь все больше и больше. Столько держала в себе, столько