Любовь, рожденная в аду - Светлана Тимина

Оставив ее одну, закрыв двери подвала на цифровые замки, Кей устроился в кресле у окна.

В руке — бокал с янтарным виски, в котором отражался тусклый свет лампы. Напиток был густым, вязким, как сама ночь, и горечь его жгла горло, усиливая энергию теплом.

…Она уснула сном младенца после всего, что он с ней сотворил. Слишком тихо для такой дерзкой девчонки, которая ещё вчера бросала в него искры из своих зелёных глаз. Сейчас она спала — уставшая, разбитая, с красными следами его пальцев на коже.

Пусть спит, пока есть такая возможность. Завтра для нее начнется ад. Сегодня была всего лишь прелюдия.

Кей поднял бокал и чуть усмехнулся.

Она ненавидит его. И будет ненавидеть ещё сильнее. Но её тело уже предало её.

Виски плавно растекался теплом, но в голове было холодно. Он вспоминал, как она дрожала, как кусала губы, стараясь не стонать. Как сжимала руки, когда он рвал с неё последние остатки воли. Как пыталась держаться — и всё равно сорвалась, отдавшись оргазму, которого так боялась.

— Глупая девочка… — почти беззвучно произнёс он, глядя на золотистые блики в бокале.

Это было его оружие. Не плеть. Не цепи. А он сам. Его тело, его власть, его безжалостное умение доводить женщину до точки, где она забывает о гордости.

Но в груди всё равно шевелилось что-то опасное. Желание — не просто физическое. Одержимость. Он хотел, чтобы она принадлежала ему не только телом, но и сердцем. Чтобы однажды она сама посмотрела в его глаза и сказала: «Да, я твоя».

Только тогда она получит свободу, и он выбросит ее, как использованный материал.

И всё же Кей знал: это не будет просто.

Джулия Санторелли — дочь клана, наследница крови и смерти. В её взгляде сидел тот же вызов, что когда-то в глазах его отца, когда тот стоял перед врагами. Упрямство текло у неё в жилах вместе с кровью.

Он пил медленно, смакуя каждую каплю. Виски пах дымом, напоминал о доме, где его с детства учили одному правилу: жалость — это слабость.

Кей сжал бокал так сильно, что стекло чуть не треснуло.

«Я не имею права на жалость. Даже к ней. Особенно к ней.»

Но картинка перед глазами всплывала сама: её тело на простынях, волосы, рассыпанные по подушке, губы приоткрытые от усталости. Она выглядела такой… живой. Настоящей. Даже во сне она оставалась вызовом.

И он хотел её снова.

Прямо сейчас.

Но Кей откинулся в кресле и заставил себя замереть. Нет. Слишком рано. Слишком просто будет снова сорвать её крик. Джулию нужно ломать постепенно, методично, так, чтобы каждая трещина в её рвалась с оглушающим треском. Чтобы каждое утро она просыпалась с мыслью, что выхода нет.

— Ты станешь моей. Не потому, что я тебя взял. А потому что у тебя не останется ничего, кроме меня, — шепнул он в темноту.

Ветер шевельнул шторы. Где-то вдалеке за окном шумело море, и этот звук казался ему предвестием — таким же неумолимым, как его собственные решения.

Кей допил виски до дна, поставил бокал на стол и ещё раз взглянул на экран. Там, в полумраке, лежала его пленница. Его враг. Его будущая рабыня. Ни в какой другой роли он ее сейчас не видел.

Кастелло поднялся. Подошёл ближе. Дотронулся до ее тела на экране пальцами, осторожно, почти нежно — и тут же усмехнулся, отдёрнув руку.

Нежность? Для неё? Нет. Только власть. Только правила.

— Спи, жёнушка, — тихо сказал он. — Утро будет хуже ночи.

И в его глазах сверкнуло то самое тёмное пламя, от которого у любого нормального человека кровь стыла бы в жилах.

37

Кей провёл ладонью по виску и прикрыл глаза. Алкоголь разогрел кровь, и вместе с ним выплыло воспоминание, которое он долго гнал прочь.

С того самого момента, как он посмотрел в дерзкие глаза Джулии Санторелли, вместе с желанием обладать этой дерзкой девчонкой на все сто процентов внутри поднялся триггер, который он так долго душил в себе все эти годы.

Оливия. Оливия Кастелло.

Его родная кровь и его проклятие. Сестра, которая была умнее всех мужчин клана, и которая всегда делала вид, что власть ей малоинтересна.

Отец не считал никого из женщин достойных участвовать в семейных делах. Но, как казалось Кею, он всегда опасался его сестренки. Именно поэтому с раннего возраста и отправил ее учиться подальше от Сицилии.

Ей тогда было девятнадцать. Он — уже мужчина, фактически глава клана после смерти отца, старался не воспринимать всерьез все ее суждения, которые сначала игнорировались, а потом принимались – может, в слегка видоизмененном варианте, но все же принимались.

.. Вечер. Длинный стол в зале переговоров их особняка.

Мужчины спорили о новой сделке, поставках оружия. Кей настаивал на силовом контроле — прямое давление, устрашение, чтобы партнёры знали, кто хозяин.

Отец настаивал, чтобы Лив занималась исключительно своими «женскими делами» и в разговоры мужчин не влезала, но сестренка умела находить подход ко всем. Папа не был исключением. Махнув рукой, он позволил дочери остаться.

Кей взял слово. Он знал, что его сестра умна, но до этого она редко позволяла себе комментировать происходящее. Но в этот день Ливи решила заявить о себе.

Тогда она поднялась со своего места. На ней было простое чёрное платье, волосы собраны в аккуратную прическу, но в её походке, в её взгляде было больше власти, чем у половины присутствующих.

— Ты ведёшь клан к гибели, Кей, — сказала она ровно, не дрогнув. — Сила работает только пока тебя боятся. Но страх — самый хрупкий инструмент. Достаточно одного удара в спину, и вся твоя империя посыплется.

Кей тогда почувствовал, как жар охватывает тело, а рука сама тянется к пистолету, словно перед ним была не та девочка, для кукол которой он когда-то был принцем и злым разбойником в одном лице, а интервент, пришедший разрушить его авторитет.

Его сестра, девчонка, которая годилась только на то, чтобы составить выгодную брачную партию нужному для клана человеку и нарожать ему детей, бросала брату вызов на глазах у мужчин и отца.

— Замолчи, — процедил он. — Здесь не театр и не твое сестринство «Каппа», здесь не красят губы. Здесь вершат дела.. Это не место для твоих умных речей.

Оливия усмехнулась.