Грехи отцов. За ревность и верность - Анна Христолюбова

— Лиза, — бледное лицо Элен с проступившими в подглазьях тёмными кругами осветила нежная улыбка, — он просил позволения посещать нас. Он сказал, что хочет видеть меня, что не может меня забыть…

— Что?! Да как он смел?! — От возмущения Лиза задохнулась. — Я надеюсь, ты дала наглецу достойный отпор?! Как он вообще посмел заговорить с тобой, после того, что рассказала матушка!

— Я теперь точно знаю, что это всё неправда! Не может быть правдой! Он говорил, что постоянно обо мне думает! Он так на меня смотрел, Лиза! Он не лгал, это было видно…

Элен глядела на Лизу умоляющими глазами, губы вздрагивали. От жалости и гнева у Лизы навернулись слёзы. Ну уж нет! Не позволит она этому волоките снова обидеть сестру!

— Еля! Ты всё это слушала?! Где твоё благоразумие?! Где твоё воспитание?! Где твоя гордость, наконец?! — Лиза сердито топнула. — Ты должна была прервать этого человека и уйти! Как ты можешь ему верить?! Мы же с тобой сами слышали про него…

— Мы слышали сплетни! — Лицо Элен стало строгим и холодным. — Не ты ли мне говорила об этом нынче утром? Он мне нравится, Лиза. — Элен вновь взглянула умоляюще, точно счастье её было в Лизиных руках. — Очень! И я ему верю!

Лиза вздохнула.

— Милая, и я рада видеть тебя счастливой, но, пожалуйста, не теряй снова голову. Не строй несбыточных упований. Как бы там ни было, матушка вряд ли захочет принимать его у нас в доме.

Сияние на лице Элен померкло.

— Я сказала князю, что дозволение видеться со мной он должен просить не у меня, а у матушки. Думаешь, она не разрешит ему приезжать?

Лиза грустно покачала головой:

— Не знаю, но мне показалось, матушка поверила в то, что болтают о князе.

От Тормасовых князь вернулся уже в сумерках. В окно Алексей видел, как тот пронёсся галопом мимо флигеля. Однако, вопреки обыкновению, играть в шахматы тут же не пришёл. Не было его довольно долго.

Не сказать, чтобы Алексею так уж хотелось играть или болтать о всяких пустяках, — одиночество никогда его не тяготило, просто поведение князя было необычным и оттого тревожило. Как правило, тот проводил у Алексея всё свободное время, развлекал, как умел, и постоянно сетовал, что гость вынужден пребывать в таких аскетических условиях. Условия — сундук с постелью и лавка возле стола, Алексея не смущали, роскоши в его жизни не было никогда, а вот постоянное кудахтанье гостеприимного хозяина порядком раздражало.

Появился Порецкий лишь часа через два, когда слуга принёс ужин — князь всегда ужинал вместе с гостем, должно быть, вежество таким манером проявлял. Алексей смотрел на него с интересом — ел тот мало и был весь какой-то взвинченный, непохожий на себя — «сполохнутый», как говаривал старый батюшкин слуга Аким.

— Что-то случилось? — Алексей сам не знал, зачем задал вопрос, должно быть, от скуки и безделья. Что ему до дел князя? Через два дня они расстанутся и, скорее всего, больше никогда не встретятся.

— Похоже, у меня талант попадать в неприятности. — Порецкий вздохнул. — На охоте… на балу… потом отец отослал меня с глаз, а теперь ещё и графиня Тормасова…

— Она тоже выгнала вас вон? — улыбнулся Алексей.

Но князь не принял шутки.

— Почти. Она была со мной так холодна, будто я привёз не приглашение на бал, а вексель к взысканию. Дальше передней не пустила и смотрела, как на клопа. Но это ещё не всё, её дочь едва не испепелила меня взглядом, казалось, вот-вот кафтан задымится.

— Та, которой вы увлечены?

Вчера, когда Порецкий рассказывал о юной графине, Алексей увидел его в новом обличье. Куда-то подевались зажатость и вечно виноватый вид, глаза горели, и князь преобразился настолько, что казался совершенно другим человеком. Эта метаморфоза удивила Алексея: неужто влюблён? Хотя что в этом небывалого… Он хотел сказать князю, что доверять женщине — всё равно как кидаться в колодец головой вниз, так же глупо и опасно. Но у того был такой счастливый вид, что у Алексея не повернулся язык. Пусть его… Жизнь спустит с небес, как спустила того восторженного полудурка, каким сам он был ещё месяц назад, но он, Алексей, не будет иметь к этому отношения…

Князь несколько секунд смотрел непонимающе, а потом отрицательно покачал головой:

— Елена Кирилловна? Нет, она была мила со мной, только очень печальна. Сперва я даже решил, что у неё какое-то горе. А вот её сестра, думал, набросится на меня с кулаками…

— То есть мать и сестра были с вами холодны, а ваша дама грустна? — Алексей против воли заинтересовался.

— Ну да… — Порецкий недоумённо пожал плечами. — Давеча в театре ни та ни другая не проявляли враждебства. С Елизаветой Кирилловной мы очень мило беседовали…

— Полагаю, из этого можно сделать два вывода: во-первых, Елена Кирилловна питает к вам склонность, а во-вторых, и ей, и её близким известны ваши столичные похождения. Причём как раз так, как они видятся стороннему созерцателю. А именно: что вы возлюбленный Её Высочества Елизаветы Петровны.

— Вы полагаете? — Князь побледнел.

— Думаю, иное объяснение измыслить будет сложно. Если, конечно, вам ничего не показалось.

— Показалось? О нет… Видели бы вы её взгляд. И ещё… сестра Елены Кирилловны спрашивала о вас.

— Обо мне? — Алексей воззрился на князя в замешательстве.

— Да. Ещё тогда, в карете, мне почудилось, будто Елизавета Кирилловна вас узнала. У неё был взгляд… Словом, так не смотрят на вовсе незнакомых людей… А когда вы на мгновение очнулись и что-то ей сказали, она просто переменилась в лице.

— Я? — Алексей изумлялся всё больше. — Но я совершенно точно не знаю сию девицу. Даже имени не слыхал никогда…

— Зато она вас знает. Я бы списал свои впечатления в карете на собственное разыгравшееся воображение, если бы нынче она не заговорила о вас.

Смутный образ выплыл из памяти: сумрак экипажа, резкая боль от каждого толчка и проступившее из тумана лицо. Ну конечно! Барышня с королевской осанкой! А он полагал, будто она пригрезилась ему в бреду…

Князь что-то рассказывал, Алексей не слушал, пока знакомое сочетание слов, от которого привычным холодом мазнуло по позвоночнику, не привлекло внимания. Тайная канцелярия…

— Простите, князь, я задумался… Что вы сказали?

— Я сказал, Елизавета Кирилловна не сообщила фискалам, приезжавшим в их дом, что видела вас. И тем спасла нас обоих…

* * *

Во вторник на Алексея нахлынуло смятение. Он уже раз десять переписал свою челобитную, а перечитал, должно быть, раз сто. Всё ему казалось, что писано недостаточно убедительно, путанно,