Грехи отцов. За ревность и верность - Анна Христолюбова

Но на личико, бедняжка, непригожая совсем. У родителей одна дочка была, остальные померли, да брат старший — тот на войне сгинул. Вот и посватался за неё князь, приданое за ней богатое давали. Он опосля свадьбы только месяц в именье-то и пожил, а потом в Петербурх укатил и жену молодую с собой не взял. Как она, голубушка, убивалась… Всё плакала, плакала…

Князь в деревню без малого два года носу не казал, это к молодой-то жене. Она аж почернела вся от горя, да тут старый князь, дед Филипп Андреича, из заграниц приехали, и сыну крепко досталось. Суров он был, Царствие ему Небесное, даром что Львом крестили… Сказал, покуда наследника мне не родишь, чтоб думать забыл повесничать. Князь и воротился. Княгинюшка наша расцвела, похорошела даже, касатушка. Почитай, два года он здесь прожил.

Потом Филипп Андреич народился, и князя сызнова с собаками не сыскать. На хозяйку поперву смотреть страшно было, но потом она вроде утешилась чуть, очень к сыну привязалась, горькая. С рук его не спускала, никаких нянек-мамок, даже кормилицу не взяла, сама кормила, точно баба простая.

Да, видать, князя крепко всё ж-таки любила — таяла, ровно свеча, даже сын её ненадолго к жизни привязал. Померла, когда ему девять годков минуло.

— А князь?

— А что князь… Их сиятельство о ту пору в Москве жили, при дворе государнином, так что и на похороны не пожаловали. Через год, когда Их Величество в Петербурх воротиться изволили, только и явились — с молодой женой. Ей Филипп Андреич, видать, не ко двору пришёлся — тут его в заграницы-то и спровадили по-быстрому. Знамо дело — мачеха…

— А в Лейдене вы с ним как жили?

— Ладно жили. Квартировали у вдовы одной торгового звания. Хорошая баба, добрая. Князь Андрей Львович не скупился, денег щедро присылал. Так и обретались. Филипп Андреич тихий рос, со школярами не бузил, в блудилища да игорные дома не бегал, так ни с кем накоротко и не сошёлся…

От воспоминаний Данила порозовел, лицо перестало напоминать гипсовую маску.

— А зимой князь Андрей Львович эпистолу прислали, дескать, домой ждём. Ну Филипп Андреич учёбу докончил, мы и поехали. Он, сокол мой, ехать шибко не хотел. Мне, правда, не сказывал, да я и сам видел, чай, не слепой… Как чуял он… Эх, лучше б мы в заграницах остались…

И Данила горько, безутешно заплакал.

* * *

Поздно вечером Алексей вышел прогуляться. Данила вернулся к постели князя. И хотя он по-прежнему сильно горевал и казнился, разговор с Алексеем пошёл на пользу: оцепенение миновало. Теперь Данила всеми силами старался услужить доктору, бросаясь выполнять любое его поручение и малейшее пожелание.

Погода стояла тёплая, совсем не апрельская, даже к вечеру холодало не сильно. Обойдя вокруг господский дом, Алексей заметил освещённое окно и, приблизившись, заглянул внутрь.

Это была библиотека. За столом он увидел графа, который что-то писал, и, приняв решение, мучившее его весь нынешний день, направился в дом.

Когда он вошёл в комнату, Вяземский уже закончил писать и, отложив перо, посыпа́л письмо песком.

— Проходите, сударь, — пригласил он радушно. — Вот, пишу отцу в Смоленск. Реляцию, так сказать.

Граф улыбнулся.

— Батюшка у меня строг, беспорядства не терпит, а во всём признаёт одну лишь армейскую дисциплину.

— Я хотел поговорить с вами, сударь.

Граф жестом предложил ему присесть и сам устроился напротив.

— Вы мне жизнь спасли. И друга моего спасти старались… — На слове «друга» горло перехватило, но Алексей справился и продолжил: — Я был бы последней скотиной, если бы стал скрывать от вас… некие обстоятельства…

И он подробно рассказал все свои злоключения последних недель, не углубляясь лишь в подробности поединка.

— Мы ехали в Петербург, когда на нас напали. Я надеялся вручить государыне челобитную, а князь просто вызвался меня проводить. Прошение я не вручил, и теперь мне один путь — сдаться в руки Ушакова. Я решил — так и будет. Пока Филипп в тяжёлом состоянии, я не смогу его оставить, но как только он оправится, уеду, — закончил Алексей своё повествование.

— И совершите большую глупость, — подытожил его слова Вяземский.

Он слушал гостя внимательно, улыбаться перестал, серые глаза смотрели серьёзно.

— Вы сгинете в пыточных застенках Трубецкого бастиона, и получится, что друг ваш зря рисковал жизнью. А жизнь, сударь — не та жертва, каковую стоит приносить напрасно… Ведь до сих пор неведомо, будет ли жив князь… 50

Вяземский встал, подошёл к окну. Он был очень высокий, широкоплечий, но не грузный, а поджарый, и чем-то напоминал красивого пса благородных кровей.

— Что до меня, Алексей Фёдорович, то можете быть покойны: вы явили благородство — про розыск известили. Я же сам решаю, продолжать ли общение с вами или же просить вас покинуть мой дом. Я решил, что хотел бы стать вашим другом. Вашим и князя Порецкого, — добавил граф. — Вы позволите мне это?

Он протянул Алексею руку и улыбнулся улыбкой озорного мальчишки.

И вновь Элен щебетала, как птичка. Вновь по утрам врывалась в спальню Лизы, запрыгивала к ней в постель и тормошила:

— Вставай, лежебока! Утро на дворе!

Теперь наедине она часто говорила о князе Порецком. Просто удивительно, сколько барышня при желании может напридумывать себе из трёх встреч, одного разговора и нескольких взглядов! Если бы Элен услышал посторонний, то наверняка решил бы, что та знакома с князем не один год.

Между тем Лиза испытывала противоречивые чувства. Её радовало, что Элен снова прежняя, но неприязнь к князю Порецкому не проходила, и ей непросто было скрывать это от сестры. Элен же, напротив, так уверовала в любовь князя, что Лиза даже сердилась — ну нельзя же быть такой наивной! Ведь не дура же её сестра на самом деле… Со дня встречи в саду прошла неделя. Ну и где же любезный князь? Отчего не жалует с визитом?

Узнав, что они званы на бал к Порецким, Элен теперь всё свободное время проводила за танцевальными уроками. Свободного времени неожиданно оказалось много — Пётр Матвеевич, уехавший в Петербург на похороны, отчего-то задерживался, и все занятия, кроме немецкого, пришлось отменить.

Однажды вечером Соня, как обычно пришедшая переодеть и причесать перед сном барышень, сообщила, что к барыне приезжал с письмом чужой дворовый человек. И что Глаша ему вынесла сак Петра Матвеевича, с которым тот и уехал. Лиза немного удивилась, а наутро за завтраком Евдокия Фёдоровна сообщила,