Грехи отцов. За ревность и верность - Анна Христолюбова

— Что-то случилось, матушка? — спросила Лиза. — Он собирался уехать на два дня, а уж скоро неделя, как его нет…

— Пётр Матвеич лечит тяжелобольного человека, — отвечала мать, и Лизе показалось, что она хмурится.

Лиза удивилась. За все годы, что Либерцев жил в их доме — а Лизе казалось, будто он жил с ними всегда, — она не помнила случая, чтобы тот пользовал посторонних. Должно быть, заболел кто-то из его родственников или близких друзей. Надо же, а Лиза всегда полагала, что Пётр Матвеевич совершенно одинок.

Ещё Лиза чувствовала вину перед сестрой. Впервые в жизни у неё была тайна от Элен. Сперва она не рассказывала той о Ладыженском от неловкости — сама всегда упрекала сестру в легкомыслии, и на́ тебе — не может выбросить из головы мысли о человеке, с которым двух слов не сказала…

После приезда фискалов, поняв, что Элен не узнала Ладыженского на портрете, Лиза тоже не стала ничего ей говорить. Теперь она опасалась, что сестра может проболтаться.

Лиза мучилась ужасно, ей казалось, что она отдаляется от Элен, словно эти два молодых человека — князь Порецкий и Алексей Ладыженский — встали между ними.

* * *

Всю неделю Элен готовилась к балу. Он будет там! И, конечно, пригласит её танцевать. Не может не пригласить после того, что было сказано в саду… И она должна пребывать во всеоружии!

Элен проводила в танцевальной комнате долгие часы, стараясь довести владение танцем до полного совершенства. Каждый шаг, каждый жест, каждый поворот головы. Она представляла, как князь коснётся её руки, и глаза начинали сиять, словно они уже двигались по натёртому до зеркального блеска паркету.

Лиза, сперва старавшаяся ей помочь, вскоре взмолилась:

— Еля, мне все эти па-де-баски, плие и реверансы уже во сне снятся! Ты и так танцуешь волшебно! Остановись!

В отличие от неё, Лиза танцевать не любила — Элен знала это и не настаивала, но сама упорно продолжала ежедневные занятия: шаг, шаг, поклон, реверанс, поворот, поклон — и так по кругу часами.

Она даже отказалась от прогулок, оставив Лизу в одиночестве грустить возле пруда. Элен немного мучила совесть, но она утешала себя — вот пройдёт этот долгожданный бал, на который возлагалось столько тайных упований, и вновь они будут бродить вдвоём по саду, нашёптывая друг другу свои наивные секреты.

Элен вышла из танцевальной комнаты, когда за окном уже проступили сиреневые апрельские сумерки. Выбежав в переднюю, она решила подняться к себе за шалью — простудиться за два дня до бала было бы вовсе не кстати.

Уже на пороге спальни Элен заметила, что дверь в комнаты Петра Матвеевича раскрыта настежь, и в тот же миг услышала его голос. Бросилась туда, обрадованная, но слова матушки, сказанные за стеной, остановили её на пороге.

— Да объясни же толком, что стряслось? Вторую неделю тебя нет, уж и не знаю, что думать.

— Не сейчас, сударыня. Очень спешу. Потом всё подробно расскажу, когда ворочусь. Мне надобно сыскать тинктуры, которых не оказалось в саке.

— Ну хоть в двух словах разъясни, что приключилось?

— Ежели в двух, то, возвращаясь с похорон Гаврилы Петровича, я встретил на дороге молодого человека, назвавшегося Владимиром Васильевичем Вяземским…

— Васильевичем? — перебила матушка невпопад. — Господи…

— Этот юноша просил помочь ему погрузить в карету двоих раненых, на которых вроде как лиходеи напали. Сами понимаете, я бросился к этим людям. И нашёл юного князя Порецкого и ещё одного, в ком позже признал юношу, портрет коего нам сыщик показывал.

— Ладыженского?!

— Да. Молодые люди получили множество ран. Ладыженский лёгких, и жизнь его вне опасности, а вот князь Порецкий ранен тяжело. Боюсь, оправиться ему не суждено…

Элен, что никем не замеченная замерла на пороге, отступила в тень коридора.

— Боже мой… — В голосе матушки слышалось потрясение. — Боже мой… единственный сын Андрея Львовича. Такой юный… Неужто надежды никакой?

Пётр Матвеевич за стеной вздохнул.

— Ну покуда человек жив, надежда хоть крохотная, всегда есть, но спасти его нынче разве что чудо Господне может… Полагаю, сегодня-завтра всё решится… Он лежит в Ожогино, в доме графа Вяземского. Я пробуду там, сколько потребуется, коли возникнет во мне нужда, пришлите письмо. А теперь позвольте, я соберу необходимые принадлежности.

Больше Элен не слушала. Бесшумно попятившись назад, забыв про шаль, она скатилась вниз по лестнице, выскочила на крыльцо и бегом бросилась в сад.

* * *

Через четверть часа Пётр Матвеевич садился в карету. Он понимал, что лекарства, к сожалению, уже ничем не помогут юному князю, однако был намерен исполнять свой долг до конца. Неделю он провёл у постели Порецкого, не отходя ни на минуту, ел на бегу, спал в кресле возле кровати. Он применил все свои умения и знания и понимал, что больше ничем помочь умирающему не может. А в том, что князь умирал, у человека, видевшего смерть сотни, а возможно, даже тысячи раз, сомнений не было. Всё случится сегодня ночью, Либерцев был в этом уверен. И сейчас речь шла уже не о лечении, а о том, чтобы облегчить исход души.

Графиня спустилась к карете с ним вместе. Уже поставив ногу на подножку, Либерцев нерешительно обернулся:

— Евдокия Фёдоровна, позвольте узнать, как вы намерены распорядиться све́дениями, что я вам сообщил?

Тормасова усмехнулась:

— Я не служу в политическом сыске, Пётр Матвеич, а розыск беглых преступников — это их обязанность.

Либерцев устало улыбнулся:

— Собственно, я не сомневался, сударыня, — и с поклоном поцеловал ей руку.

* * *

Лиза действительно грустила. Меланхолия часто навещала её последние дни. Особенно вечерами. От самого рождения никого ближе сестры у неё не было. Элен была всегда. Лизе казалось, что, ещё лёжа в колыбели, не умея ни ходить, ни разговаривать, она знала, что рядом её вторая половинка — Елечка, Еля…

Пару лет назад с лёгкой руки гувернантки-французенки сестру стали называть Элен. Французенка в хозяйстве не прижилась, уступив место тучной и вечно недовольной немке, фрау Шмулер. Имя же — воздушное, яркое, точно крылья бабочки, очень Элен подходившее, осталось… 51

Они всегда жили одной жизнью, общими на двоих радостями и печалями. И вот, стоило на горизонте показаться князю Порецкому, даже ещё и не показаться, а так, лишь мелькнуть вдалеке, и всё — сестра бросилась жить своей, отдельной от Лизы жизнью…

Нет, Лиза почти не ревновала. Она понимала, что так и должно быть, что не могут они целый век провести вдвоём — это неправильно. Но всё равно ей было грустно.

И ещё, будучи честна с