Пленница дракона. Клятва против сердца - Кристина Юрьевна Юраш

class="p1">Я подняла голову. Маска оставалась непроницаемой, но я знала: за железом сейчас бушует то же самое, что во мне. Смятение. Страх перед тем, что только что на несколько мгновений стёрло все границы.

— Как твоё имя? — спросила я. Тишина между нами вдруг стала невыносимой. Она давила на грудную клетку, сжимала сердце тисками вины.

Она укоряла меня моим же голосом: “Зачем ты позволила резонансу взять верх? Где был твой разум, целительница?”

Я мысленно дала себе клятву: никогда больше. Ни шага назад к этой грани!

Он замер. В прорезях маски шевельнулась тень. Дыхание сбилось, потом выровнялось с трудом, словно он собирал воздух из разбитых лёгких.

— Элифер, — прозвучало после долгой паузы. Голос был тихим. Не рычанием. Не приказом. Просто звук. Имя.

Я не ждала ответа. Не ждала, что он обнажит хоть что-то. И уж тем более — имя. Имя — это доверие. Или ловушка. Было ли оно настоящим? Или он придумал его специально для меня?

Он не ответил на мой взгляд. Просто развернулся и вышел. Дверь не хлопнула. Она закрылась с тихим, финальным щелчком, отрезая меня от тепла, от запаха, от него.

Я осталась одна.

Воздух сразу стал ледяным, пахнущим сырой штукатуркой и старой пылью. Совесть проснулась не шёпотом, а ударом.

Вспомнились клятвы, которые мы шептали друг другу с мужем в темноте нашего скромного дома. Я любила его. Не мужчину, которого убили. Образ. Тень. Осколки, впившиеся в душу: улыбка, когда он смеялся, подавившись чаем; тепло ладони на моей щеке; глупая фраза, которую я не могла вспомнить, но от которой до сих пор сжималось горло.

Всё это казалось далёким, как сон, приснившийся в другой жизни. Но глубоко внутри, под слоем горя и клятвы, жила упрямая, детская вера: стоит переступить порог — и он будет там, дома. Я позволяла себе верить. Но никогда не шла сразу домой. Потому что подсознание уже знало: порога нет. Дома нет. Его нет.

Я подошла к двери.

Засов лежал на полу, расколотый пополам. Дерево было вывернуто изнутри, словно его выломали не грубой силой, а внезапным рывком, когда он уходил, боясь остаться, боясь сорваться.

Плохо. Очень плохо. Портал нельзя было держать на виду. Он меня убьет, если увидит, что я его собрала.

Я схватила тяжёлое шерстяное покрывало, обернула его вокруг. А потом с усилием подняла каменный диск. Он оказался неподъёмным, острые края врезались в ладони сквозь ткань. “Только бы не разбить!” — молилась я беззвучно, чувствуя, как дрожат напряжённые мышцы, как пот стекает по позвоночнику, смешиваясь с холодом камня. Магия древних пульсировала в нём ровным, тяжелым гулом, от которого ныли зубы.

Диск шлёпнулся о пол с глухим, тяжелым стуком. Я позволила себе секунду отдышаться, опираясь на кровать.

Потом, кряхтя, подтянула его под кровать, в самый дальний угол, где пыль собиралась веками. Стряхнула каменную крошку с простыней, взбила подушки, разгладила складки. Руки двигались механически, но мысли были еще там. В кресле. В поцелуе.

Дверь притягивала взгляд. За ней — коридор, лестница и один, последний осколок. Тот, что должен замкнуть узор.

“Что если спуститься сейчас?” — подумала я. Пока он не вернулся. Не хотелось бы попасться.

Я поправила мантию, проверила, не сочится ли кровь из оцарапанных грубым камнем ладоней. Сделала шаг к порогу. Коридор звал тишиной, пропитанной запахом влажного камня и далёкого ветра. И я шагнула в неё.

Глава 63. Дракон

Я сидел в кресле, и тишина вокруг меня была не пустой. Она была наполненной призрачным шелестом ее мантии, биением ее сердца и стоном, который вырвался из ее груди.

Моя ладонь лежала на боку. Там, где еще минуту назад были ее пальцы. Кожа горела. Не от раны — яд был почти нейтрализован, боль ушла, сменившись странным, пульсирующим теплом, — а от воспоминания о прикосновении.

Глупости.

Я не должен чувствовать ничего. Это аксиома. Закон природы.

Но если я ничего не чувствую, то почему мои руки до сих пор дрожат? Почему воздух в комнате кажется разреженным, будто я только что нырнул на глубину и теперь жадно хватаю ртом остатки воздуха?

Я закрыл глаза, и перед внутренним взором всплыло ее лицо. Растрепанное. Бледное. С расширенными зрачками, в которых отражался не страх, а... голод? Нет, не тот голод, что знаю я. Другой. Темный. Запретный.

Словно она хотела, чтобы я взял ее. Я читал это по изгибам ее тела, по полуприкрытым векам, по дыханию, по дрожи.

Тогда, возле кареты, я поцеловал ее, чтобы утвердить власть. Чтобы надеть невидимый ошейник. Знак того, что вот он я, твой кошмар, твоя тень. И я могу делать с тобой все, что захочу. Даже лишить воздуха. Даже заставить замереть в ожидании удара. И ты ничего не сможешь сделать мне. Ты полностью в моей власти, потому что я решил, что так будет.

Но сейчас... Сейчас это было иное.

Когда я притянул ее к себе, когда ее губы ответили мне — не из страха, не из покорности, а из той же темной, разрушительной страсти, что кипела во мне, — я не чувствовал власти.

Я чувствовал падение.

Будто земля ушла из-под ног, и я летел вниз, в бездну, где нет ни законов, ни имен, ни прошлого. Только этот жар. Только этот ритм двух сердец, бьющихся в унисон, сбиваясь, сталкиваясь, требуя большего.

Я провел пальцами по шраму на боку. Кожа была гладкой, новой. Она почти убрала яд. Ее магия работала чисто, профессионально, но в последний момент... В последний момент контроль дал сбой. И мой, и ее.

— Инструмент, — прошептал я вслух. Голос прозвучал хрипло, чужеродно в этой каменной тишине. — Она просто инструмент.

Ложь. Горькая, металлическая ложь, которая оседала на языке привкусом железа.

Если бы она была просто инструментом, я бы уже убил ее. Или использовал тело, как используют вещь, и забыл. Но нет. Я хотел не просто тела. Тело я мог взять в любой момент. Она была слаба, истощена, парализована моим присутствием. Сопротивление было бы жалким.

Я хотел всего.

Я хотел проникнуть в ее сознание. Выжечь оттуда все лишнее. Стереть имя мертвого мужа. Стереть Совет. Стереть Клятву. Оставить только меня. Чтобы ее глаза смотрели только на меня. Чтобы ее мысли были только обо мне. Чтобы каждый вдох она делала, осознавая, что воздух принадлежит мне.

Эта мысль возникла внезапно, ярко и пугающе четко. И вместо отвращения,