Обреченность - Виктория Павлова

Среди всех вопросов, которые мне задали за всю жизнь – этот самый бессмысленный.

– А как же девушка, с которой ты в оперу собирался? – хохотнул Стюарт. Все отвлеклись, чтобы подтрунивать над Уилером.

– Что такое чирлидерство? – Из-за шума пришлось прокричать вопрос Джошу, поэтому его услышали и Стюарт, и Ронни, сидящие неподалеку.

Джош покосился на меня с таким выражением, как будто узнал о моем неумении дышать.

– Эй, мачо, тебя нельзя оставлять с ребенком, – крикнул он Уилеру, нехотя отводя от меня взгляд. – Ты же забудешь о нем, едва мимо дома пройдет хорошенькая девушка. Если, конечно, рядом не будет ее отца. – Он хохотнул. – Тогда тебе придется вновь стать нянечкой.

– Уилер, я надеюсь, на моей свадьбе ты не будешь приставать к невесте? – встрепенулся Стюарт.

– Не надейся, – прокричал Шеферд. – На моей – приставал.

Разговоры в баре должны выглядеть пустым трепом. Зачем вспоминать отцов? Я глотнула коктейль. Какая гадость! На языке остался привкус испорченных лимонов.

– Из Уичиты прилетит отец Клер, бывший боксер. Я бы советовал тебе, Уилер, держать себя в руках, – рассудил Стюарт.

Да что же такое!

– Попросим босса издать приказ о правилах поведения сотрудника на частном мероприятии, – развеселился Мак. – Иначе – штраф. Ты же знаешь, Уилер, с боссом шутки плохи. Он научился у своего друга – генерала Хэмстеда.

За столом раздался смех. Питерсон допил пиво и махнул официанту, дескать, повтори.

– Смотри, – прокричал ему Уилер, потрясая в воздухе упаковкой сушеных кальмаров. – Они называются «Королевские». Как ты любишь.

Вдруг все показалось чрезмерным, громким и нелепым. Смех, музыка, лица исказились, став бессмысленными пародиями на самих себя. Реальность словно треснула и раскололась.

Это неправильно! Что же я делаю? Я не должна здесь быть! Не здесь мое место. Дыхание перехватило, грудь сжало, я не смогла сделать следующий вдох и запаниковала.

Я выбежала из бара, игнорируя недоумение и раздражение, которые толкали меня, как кеглю, прислонилась к кирпичной стене и попыталась привести дыхание в порядок.

– Скай, ты чего? Что случилось?

Волнение Джоша легло на плечо.

– Прости, голова болит. – По телу растеклась противная мерзкая дрожь. – Слишком шумно.

– Разве? – удивился он. Его волнение превратилось в разочарование. Он уже знал, что я скажу дальше. – Может, королевские истории Питерсона на тебя так действуют? – Он хмыкнул. – Остерегайся людей, которые увлекаются историей. Они опасны для жизни – со скуки умрешь. – И заглянул мне в лицо. – Ну ладно, пойдем, погуляем, проветрим голову.

– Нет, нет, возвращайся. Парни ждут. – Я вывернулась из его рук и горячего разочарования.

Моя машина стояла на другой стороне улицы. Джоша привезла я, потому что пить не собиралась, но, видимо, вернуться домой ему придется на такси.

– Скай. – Джош попытался поймать меня за руку, но я рванула через дорогу, забралась в «Юкон» и захлопнула дверь. Джош остался посреди проезжей части, провожая машину растерянным взглядом.

Ночью я думала о Джоше. Благодаря его дружеской бесцеремонности границы между нами стремительно стирались. С запоздалым смущением я осознала, что разрешаю ему многое, что не разрешила бы больше никому – например, брать меня за руку или без предупреждения утащить на ужин или в кино. Или в бар, чего, однозначно, делать не стоило. Джоша тянуло ко мне, и это не получалось игнорировать: он переживал все бурно и страстно и даже не пытался скрывать чувства.

Меня тоже тянуло к нему, но вовсе не так, как ему бы хотелось. Получать порцию бодрого оптимизма и стойкого жизнелюбия стало пагубной привычкой, без которой я уже не могла протянуть ни дня. Я ужаснулась, осознав ситуацию. Выходит, я просто использую его и даю ложную надежду? Пока все не зашло слишком далеко, нужно ограничить наше общение рабочими часами.

***

На следующий день босс выбрался вместе с нами, но пребывал в еще более сумрачном настроении, чем обычно. Он все время оказывался на другом конце стрельбища: выбирал винтовки, когда я стояла у пистолетов, подходил к кассе в кафе, когда я отходила, увлекался беседой с парнями, когда ловил мой взгляд. В какой-то момент я начала подозревать, что он делает так специально; это было также нелепо, как и мое желание поймать его за руку. Боюсь, меня неправильно бы поняли.

Перед уходом, когда мы сдавали оружие, он подошел сам.

– У тебя рука набита на винтовки, это чувствуется. Часто стреляла?

Он забрал документы, которые сдавал в залог, и замер в ожидании ответа, пока я в замешательстве его подыскивала.

– Да, на охоте.

– Правда? – Он приподнял бровь. – А говорила, что не любишь стрелять в животных.

Я сказала так на подставном собеседовании. Удивительно, что он запомнил.

– Да, но живых животных нельзя есть.

Таннер приподнял бровь еще выше и усмехнулся. Зачем я ляпнула эту чушь? Будто взгляд его темных глаз напрочь отключил голову.

– Так и думал, что ты охотник, – сказал Таннер будто бы сам себе.

Я пыталась уловить смысл его слов, слыша только голос. Он думает, я хожу на охоту за едой? Дотронуться бы до него и понять, что он чувствует… Но он уже шел с парнями к парковке. Хорошо хоть не видел мои пылающие щеки.

К вечеру щекотка в ладонях усилилась – желание прикоснуться к Таннеру становилось навязчивым.

***

К октябрю туман сошел. Снова можно было бегать по Оушен-бич на рассвете, а потом гулять, наблюдая за переменчивым утренним небом. Я нашла на пляже место, которое отлично защищало от ветра и чужих глаз: ряд валунов образовывали почти полный круг с «поляной» внутри. На том, с которого открывался самый чудесный вид на Тихий океан и Голден Гейт, я почти каждый день встречала рассвет, жалея, что не могу стать беспечным ветерком и улететь навстречу солнцу. На валуне становилось чуть менее тоскливо, как будто камни брали часть моей печали на себя, делясь несокрушимостью и постоянством. Я купила планшет и краски, пыталась рисовать рассвет и океан, но ни один рисунок мне не нравился.

Спустя четыре месяца после побега я остро осознала, что мне не хватает ресурсов, чтобы стать другим человеком и прожить не свою жизнь. Но я ведь эмпат, и внутри меня зря пропадает столько эмоций. Чему могут научить чужие переживания? Виктора – отменному лицедейству, Адаберты – выбору приоритетов, отца