Жена – калека дракону (не) нужна - Кристина Юрьевна Юраш

Герцог смотрел на меня. Я на него.

— Ладно, если ваши любовницы вам так дороги, то не стану вас задерживать. Вы смело можете уйти. Цветочная лавка есть за углом. Там продаются очень красивые букеты. Думаю, что ваши женщины будут от них в восторге!

Секунда. Вторая.

Тишина все еще висела между нами, словно пелена. Я была уверена, что он встанет и выйдет. И даже мысленно представила, как он встает и уходит.

— Хорошо. Я принимаю ваши условия. Ни одна из сторон до официального расторжения брака не вступает в любовную или интимную связь с третьими лицами — ни публично, ни тайно, — произнес герцог так, словно каждое слово давалось ему с трудом.

— О, благодарю! — вздохнула я. — Я очень рада.

— Рад это слышать. — Он выпрямился, застегивая манжету рубашки. — Свадьба через две недели. Как раз успеют сшить платье, которое скроет… последствия вашей неподвижности.

Две недели. В кресле. Перед всем городом. Позор, который выжжет меня дотла.

— Я не смогу пройти к алтарю.

Его лицо осталось бесстрастным.

— Вас понесут. На руках. Или в паланкине. Как пожелаете.

— Весь город будет смотреть на калеку.

— Весь город уже смотрел на вас, истекающую кровью на мостовой, Флорис, — произнес он мое имя впервые за весь вечер. И от того, как оно прозвучало в его устах — низко, с шершавой хрипотцой — у меня по спине побежали мурашки. — Поверьте, живая невеста в кружевах вызовет куда меньше толков, чем труп спасительницы.

Спорить было не с чем. Логика хищника была безупречна.

Мы смотрели друг на друга. И в этой тишине, в этом взгляде было что-то, что я не могла назвать, но что ощущала всем телом — натянутую, вибрирующую нить, протянутую между нами, как между двумя людьми, которые только что поняли, что им придётся сосуществовать в одном пространстве, и ни один из них этому не рад.

Ещё несколько часов назад я была уверена, что скоро умру в этой комнате. Что моя жизнь закончится здесь, среди запаха старого белья, остывшего бульона и материнской ненависти.

Теперь мне предлагали год жизни.

Не счастливой. Не свободной. Но жизни. С врачами. С надеждой. С призрачной, мучительной возможностью однажды почувствовать под ногами пол.

Я посмотрела на осколки стакана на полу. На воду, медленно стекающую по стене, оставляющую тёмную дорожку на обоях. На Мелли, которая сложила ладони у груди и беззвучно, одними губами, повторяла: «Соглашайтесь».

— После свадьбы вы сразу начинаете лечение? — спросила я.

Глава 57

— Лечение начнётся до свадьбы. Сегодня.

Я посмотрела на него.

— Почему?

— Потому что врач дал вам десять дней, а общество может подождать.

Я не нашлась с ответом. Впервые за весь разговор язык отказался служить мне. Потому что в этих словах не было ни жестокости, ни мягкости. Только голая, бескомпромиссная логика человека, который умел расставлять приоритеты, и моя жизнь в этом списке почему-то вдруг встала выше чужого мнения.

Герцог подошел к креслу, взял перчатки и медленно натянул одну на правую руку. Потом вторую. Каждое движение было точным, выверенным.

— Итак, мисс Флорис Моллард. — Он выпрямился, и в его голосе зазвучала та официальная сталь, которая, наверное, заставляла подчиняться целые поместья. — Один год брака. Публичная свадьба. Лечение за мой счёт. Отдельные комнаты. Никаких супружеских обязанностей. Никаких публичных скандалов. Никаких отношений на стороне. Полная взаимная верность до официального расторжения брака. После завершения лечения или через год — развод.

Он стоял у моей кровати, высокий, тёмный, и от него пахло чем-то холодным и чистым — дождём, кожей, металлом. Запахом человека, который пришёл с улицы и не задержится в этой душной, пропитанной болезнью комнате ни секундой дольше, чем необходимо.

— Вас устраивает такой вариант?

Я смотрела на свои неподвижные ноги под одеялом. На то место, где они должны были чувствовать вес тела, но не чувствовали ничего.

Гордость требовала сказать «нет» снова. Гордость говорила, что лучше умереть в этой комнате, чем стать чужой покупкой, красивой историей для газет, женой-обузой в золотой клетке.

Надежда умоляла не быть дурой во второй раз. Надежда шептала, что гордость — это роскошь, которую могут позволить себе люди с работающими ногами.

Мелли стояла у стены, боясь пошевелиться, боясь дышать.

За дверью, я знала, подслушивала мама. С прижатым к дереву ухом и сжатыми кулаками, готовая ворваться и начать кричать, если я снова откажусь.

Я сделала медленный вдох. Воздух пах лекарством, пылью и чужими духами.

— Да.

Герцог кивнул и покинул комнату. Я слышала, как удаляются его шаги по коридору. А потом слышала, как от крыльца отъезжает карета.

Я осталась лежать, глядя в потолок, где трещина напоминала высохшее русло реки. Мелли тихо плакала в углу. А я чувствовала, как под ребрами, в том месте, где еще недавно была пустота, начинает биться надежда.

Мама тут же влетела в комнату и вдруг застыла неподвижно. Её грудь часто вздымалась, а пальцы всё ещё сжимали спинку стула так, что костяшки побелели.

А потом она словно очнулась.

— Мелли!

Горничная вздрогнула, вытирая слезы с лица.

— Да, мадам?

— Что ты застыла, как истукан? Врач может приехать в любую минуту! Посмотри, во что превратилась комната! Такое нельзя показывать людям!

Мама обвела кабинет таким возмущённым, почти оскорблённым взглядом, словно отклеившиеся обои, мокрое пятно на стене и осколки стакана появились здесь по чьему-то злому умыслу, а не по её вине.

— Убери стекло. Немедленно! И открой окно. Здесь невозможно дышать! Тут такой запах, что… ой, фу!

Мелли посмотрела на меня, в её глазах читалась немая мольба о помощи. Но я лишь едва заметно покачала головой.

— Госпоже Флорис может стать холодно, — тихо произнесла она. — Не хватало ей простудиться перед свадьбой…

— На пять минут! Нужно проветрить. От комнаты несёт… вонью нищеты, болезни и…

…и содержимым ночного горшка.

Последнее она не сказала вслух, но я услышала это в её тоне. Мелли открыла окно. В комнату хлынул свежий воздух, который я жадно вдохнула.

Мама подошла к кровати, двумя пальцами, брезгливо оттопырив мизинец, приподняла край простыни и тут же отпустила, словно обожглась.

— И это немедленно поменять. Ужас… Просто ужас! Боги, что теперь люди