Чума для принца - Алиса Пачино

человек. Радоваться мелочам. Злиться по пустякам. Влюбляться. Ссориться. Мириться. А сила вернётся сама, когда будет нужна. Или не вернётся. И это тоже будет правильно.

Я взяла кружку. Шоколад был тёплым. Слишком тёплым для того, который стоял на столе последние полчаса.

— Ты подогрела его? — спросила я у Мурки.

— Я кошка, — ответила та. — Я не умею подогревать шоколад.

— Тогда кто?

Мурка промолчала. Но её зелёные глаза блеснули в полумраке, и я поняла ответ.

Я сама.

На следующий день Ксавьер сказал, что хочет показать мне мир.

— За пределами академии есть жизнь, — сказал он, запрягая лошадей в небольшие сани. — Ты видела только стены, лес и источник. Но есть деревни, города, люди. Ты спасла их. Ты должна увидеть, ради чего сражалась.

— Я сражалась, чтобы выжить, — ответила я, забираясь в сани и укутываясь в плед.

— Нет, — он сел рядом, взял поводья. — Ты сражалась, чтобы жили другие. Это разные вещи.

Мы поехали.

Снег скрипел под полозьями, лошади фыркали паром, а я смотрела по сторонам и не узнавала мир.

Лес, который раньше казался тёмным и враждебным, теперь был светлым. Сосны стояли в снежных шапках, зайцы перебегали дорогу, где-то вдалеке кричала птица. Воздух пах морозом и хвоей.

— Здесь раньше была тьма? — спросила я. — Я помню, когда мы шли к источнику, лес был другим.

— Тьма ушла, — ответил Ксавьер. — Не только из источника. Из всего мира. Ты запечатала Хаос, и её влияние исчезло. Люди спят спокойно. Дети не боятся темноты. Старики не ждут смерти каждый день.

— Я не чувствую себя героиней, — призналась я.

— Герои никогда не чувствуют себя героями, — он усмехнулся. — Герои — это те, кого так называют другие. А сами они просто делают то, что должны.

Мы выехали к деревне.

Маленькой, в несколько десятков домов, с деревянной церквушкой в центре и колодцем, обледеневшим до самых краёв.

Люди вышли на улицу, увидев сани принца. Они кланялись, улыбались, махали руками. Кто-то крикнул «спасибо», кто-то просто смотрел с благоговением.

— Они знают, что это ты, — тихо сказал Ксавьер. — Я рассказал им. Не всё, конечно. Но достаточно. Они знают, что девушка, которую называли Чумой, спасла их от вечной тьмы.

— Я не хочу, чтобы они мне кланялись.

— Они не кланяются, — он кивнул в сторону старухи, которая вышла из крайнего дома с караваем хлеба в руках. — Они благодарят. Это разные вещи.

Старуха подошла к саням, протянула хлеб.

— Возьми, дочка, — сказала она. — Ты голодная, я вижу. И замёрзшая. И уставшая. Ешь. У нас всё есть. Мы выжили. Ты выжила. Теперь надо жить.

Я взяла хлеб.

Горячий, свежий, пахнущий рожью и домом.

— Спасибо, — прошептала я.

— Не надо нас благодарить, — старуха улыбнулась беззубой улыбкой. — Это мы тебя должны. Век не отдадим. Но хлеб — это не долг. Это любовь. Запомни, дочка: любовь — единственное, что не нужно возвращать.

Она ушла.

А я сидела в санях, сжимая тёплый каравань, и чувствовала, как по щекам текут слёзы.

— Почему я плачу? — спросила я у Ксавьера.

— Потому что ты живая, — ответил он. — И потому что ты впервые видишь, что твои жертвы были не напрасны.

Мы поехали дальше.

Вернувшись в академию, я узнала, что Ника ушла на северное кладбище.

Одна. Без охраны. Без разрешения.

— Она сошла с ума, — сказал Драко, встретив меня в коридоре. — Там опасно. Там могут быть остатки тьмы.

— Тьмы больше нет, — ответила я.

— Там могут быть те, кто хочет её убить. Родственники жертв. Ты не представляешь, сколько людей она убила.

— Представляю, — сказала я. — Но если она хочет начать новую жизнь, она должна встретиться с прошлым лицом к лицу.

Я нашла Нику у могилы сестры Ксавьера.

Она стояла на коленях в снегу, не чувствуя холода. Её плечи дрожали — то ли от мороза, то ли от слёз.

— Я не знала её, — сказала Ника, когда я подошла. — Я не знала сестру Ксавьера. Я никогда не видела её лица. Я просто получила приказ и выполнила его. Как автомат. Как машина.

— Ты сожалеешь? — спросила я.

— Я не знаю, что такое сожаление, — она подняла на меня глаза. — Я тысячу лет не чувствовала ничего, кроме боли и злости. А теперь… теперь я чувствую всё сразу. И это убивает меня.

— Это не убивает, — я опустилась на колени рядом. — Это лечит. Медленно. Болезненно. Но лечит.

— Что мне делать? — прошептала Ника. — Как мне искупить то, что нельзя искупить?

— Никак, — честно ответила я. — Ты никогда не сможешь вернуть её к жизни. Ты никогда не сможешь стереть то, что сделала. Но ты можешь сделать так, чтобы её смерть не была бессмысленной.

— Как?

— Стать лучше, — сказала я. — Каждый день. Каждый час. Каждую минуту. Выбирать добро, даже когда хочется зла. Помогать, даже когда хочется убивать. Жить, даже когда хочется умереть.

Ника молчала долго. Так долго, что я начала думать — она не ответит.

— Я попробую, — сказала она наконец. — Ради неё. Ради тебя. Ради себя.

Она встала. Отряхнула снег с колен. Посмотрела на могилу.

— Прости меня, — сказала она. — Я знаю, что это ничего не меняет. Но ты заслужила услышать это.

Она развернулась и ушла.

Я осталась стоять у могилы, смотреть на имя, выбитое на камне, и думать о том, как хрупок мир. Как легко разрушить. Как трудно восстановить.

— Я помню тебя, — прошептала я. — Хотя мы не были знакомы. Я помню твоего брата. Я помню его боль. Я помню, как он плакал в библиотеке, когда думал, что никто не видит.

Я положила руку на холодный камень.

— Он любил тебя. И он не забыл. Никогда.

Я ушла.

А на могиле, там, где мои пальцы коснулись камня, распустился маленький белый цветок.

Посреди зимы. Посреди снега. Посреди смерти.

Вернувшись в академию, я долго сидела у окна и смотрела на звёзды.

Мурка спала у меня на коленях. Ксавьер был на совете старейшин. Драко тренировался в зале. Ника сидела в своей комнате и, наверное, плакала.

Мир жил