Любовь не спрашивает. Часть 1 - Элен Бергман

Лорд Амлайб сидел на своём высоком кресле — не вычурном троне южных королей, но древнем сиденье клана, вырезанном из тёмного дуба. Спинка его была украшена резьбой: переплетённые звери, волки и змеи, а у подлокотников — головы орлов с раскрытыми клювами. Древесина потемнела от времени и ладоней предков.

Амлайб сидел неподвижно, но в его взгляде было беспокойство.

Осень пришла — а Мойры всё нет.

Он не находил себе места. Слова советников звучали глухо и бессмысленно. Охота не радовала. Вино не грело.

Но он знал — знал твёрдо — что она жива.

Он видел.

Видение пришло к нему не во сне, а в полудрёме, когда огонь в очаге трепетал, а ветер выл в бойницах.

«Амлайб узрел чёрного дракона — грузного, облачённого в чешую цвета угля, что нёссся меж твердью и небесами, сметая всё живое своим алчным дыханием. Чудовище неумолимо настигало золотую змейку — хрупкую, быструю, сверкавшую под лучами солнца, точно живой венец. Она извивалась, скользила меж серых валунов и пряталась в густых травах, но когти зверя уже взрывали землю в палящем шаге от её гибкого тела.

И в тот миг, когда гибель казалась неизбежной, нити судьбы спутались.

Из молочного тумана выступил исполинский волк с очами цвета молодой хвои. Он не бросился на дракона в яростной схватке — нет, он лишь мерно прошагал по земле, путая следы и сгущая мглу своим дыханием. А с поднебесья пал орёл с суровым серым взором. Он не коснулся змейки, но принялся кружить над главой дракона, заставляя того метаться, задирать морду и в тревоге озираться на небесную высь. И в этой минутной заминке золотая искра скользнула в расщелину и скрылась из виду.

Видение дрогнуло и преобразилось.

Амлайб увидел старца — белого от седин, с ликом, иссечённым глубокими морщинами, точно древний гранит, омытый ветрами веков. В узловатых руках своих он бережно нёс клубок, свитый из трёх разных нитей. Первая была золотою, гибкою и трепещущей, как сама жизнь; вторая — серою и прочною, подобно волчьей шерсти; третья же — чёрною, плотной и лоснящейся, как перо орла в предгрозовой час.

Старец поднял на Амлайба взор, в котором мерцали отражения иных миров, и голос его прозвучал не из уст, но словно из самых недр земли:

— Не ищи свою кровь в пучине морской или в чужих краях, — молвил он, и нити в его руках слабо засветились. — Судьба твоей дочери — дома. Скоро порог твой огласится её шагами, и вернётся она не одна.

Амлайб затаил дыхание, вглядываясь в золотую нить, что трепетала в пальцах провидца.

— Не противься браку, который кажется тебе навязанным чужой волей или горькой нуждой, — продолжал старец, и лик его стал суров, как гранит. — Ибо в этом союзе, в этом сплетении золота и чешуи — единственное спасенье твоего рода. От этой ветви, взращенной на крови, произойдет великий правитель будущего. Его имя станет щитом для этих земель, а слава его затмит свет нынешних корон. Судьба же дочери твоей будет неразрывна с тем, кто дважды входил в ледяные объятия смерти и дважды вкушал земное рождение. Чело его отмечено незримой печатью рока, а путь проложен сквозь яростное пламя веков. В его возрождении — её спасение, а в их союзе — рождение новой зари для этих земель.

Старец медленно протянул Амлайбу клубок, где чёрная нить пера орла крепко связывала золото и серое серебро.

— Прими то, что предчертано. Ибо за бурей, что ныне рвёт твои паруса, стоит рассвет династии, равной которой не знала земля предков.»

С этими словами видение начало таять, превращаясь в клочья утреннего тумана, и Амлайб очнулся, чувствуя на губах холодный привкус пророчества.

Три рода. Три судьбы. Одна нить.

Амлайб вздрогнул тогда, словно от холода.

Теперь, сидя на своём кресле, он вновь перебирал в памяти это видение.

— Золотая змейка… — пробормотал он едва слышно. — Моя дочь.

Он провёл рукой по резному подлокотнику, где волк и орёл были вырезаны рядом.

— Серый волк… — прошептал он. — Кто ты?

И орёл… чёрный ли он? Или сероглазый, как в видении?

Ветер ударил в ставни, и факелы качнулись.

Амлайб поднял взгляд к высокому проёму, где сквозь серое небо виднелись рваные облака.

— Ты жива, — сказал он тихо, будто обращаясь к далёкому берегу. — Я это видел.

Но кто тот волк, что спутал следы? И кто орёл, что стал угрозой с неба?

Осень сжимала землю в своём холодном кулаке.

А лорд Мак Гилле-Бригте ждал — и знал, что нити судеб уже переплетаются, и распутать их будет не под силу ни человеку, ни королю.

Замок Монтрёй-сюр-Мер. В гостях у графа Гуго де Понтье — кастеляна Абвиля и защитника монастыря Сен-Рикье, зятя короля Гуго Капета.

Впереди, пронзая взглядами серую ленту пути, скользил дозор графа де Понтье. Следом, укрытые кольцом верных клинков, ехали Эдвард и Мойра. Когда же тракт резко вильнул к северо-западу, тень тревоги легла на лицо Эдварда.

— Мы оставили дорогу на Кентовик, — промолвил он, и в голосе его просквозило недоумение. — Старый порт должен был ждать нас впереди.

Старший дозора, облачённый в тускло мерцающую кольчугу, обернулся, прижимая к боку узкий щит. Сухая усмешка тронула его губы.

— Кентовик? Ныне это лишь пепел и горький песок. Огонь и грабёж стёрли его с лица земли. Там больше нет врат, что открывались бы купцам и знатным лордам.

Эдвард невольно придержал коня. — Сожжён?..

— Да, милорд, — голос франка смягчился. — Норманны не раз омывали эти берега кровью. Старый порт пал, не выдержав их ярости. Теперь твердыня Гуго возвышается в Монтрёе. Там — истинная мощь, и скоро вы сами в этом убедитесь.

Дорога упрямо вела ввысь, и когда путники достигли вершины, усталость мгновенно отступила перед открывшимся величием.

Над серебряным изгибом реки Канш, венчая собой отвесный меловой мыс, высился Монтрёй. Его серые стены казались не творением рук человеческих, а суровым продолжением самой скалы, вросшим в небо. Мощные башни хищно замерли над обрывом, безмолвно взирая на мир с высоты своего могущества. А далеко внизу, у подножия этой каменной короны, речной песок медленно поглощал останки былого — призрачный Кентовик. Там, где некогда кипела жизнь, теперь лишь чернели обугленные сваи, словно скелет огромного зверя, выброшенного на берег.

Мойра не отрывала взгляда от печальных руин.

— Это и был порт? — едва слышно прошептала она.

— Да, — голос Эдварда надломился, став глухим, как удары волн о камни. — Старый порт предков. Ворота, в которые