Моли ночь - Эмили Блэквуд

Он запрокидывает голову к небу, всё еще не поворачиваясь, и смеется. Смех, обращенный к любому богу, который проклял нас этой судьбой.

— Мы должны бороться, — говорю я. — Наркотик не может заставить нас что-либо сделать.

И как по команде жар, пробравшийся сквозь меня, начинает собираться между бедер. Ладно, возможно, наркотик и способен пробудить во мне кое-какие ощущения, но точно, черт возьми, не заставит меня добровольно прикоснуться к Синнеру.

Абсолютно нет.

— Пока ты там, а я здесь, всё будет хорошо, — его голос грубый, напряженный, костяшки пальцев белеют на прутьях. — Я к тебе не прикоснусь.

— Взаимно.

Туман начинает рассеиваться, мутная пелена слегка приподнимается. Сосредотачиваюсь на дыхании. Это хороший знак. Может, дымка рассеется так же быстро, как наполнила камеру. Этот способ не сработает. А если вдруг подействует — значит, Министерство убирает фактор свободной воли из Притязания.

Или сработает? Есть ли какая-то лазейка? Черт. Если так, они смогут сводить кого угодно, с кем угодно и когда угодно. Да они уже практически этим и занимаются.

Это просто ускорит процесс.

Каждая секунда мучительнее предыдущей. Вдох. Выдох. Сосредоточься на прохладном воздухе, на том, как он остужает тело.

Сажусь и сбрасываю пиджак Синнера с плеч, швыряя его на край кровати.

— Ты раздеваешься?

— Только пиджак! Хочешь, чтобы я сгорела заживо?

— Если выбирать между этим и тем, чтобы оставаться одетой, — то да! — его плечи вздымаются и опадают, снова вздымаются и опадают.

Помимо моей воли взгляд скользит по крепкой спине, задерживаясь на талии. Он слишком хорош для своего же блага. Почему Синнер не может быть уродливым?

Я никогда не питала слабости к мужчинам. За пределами семьи общалась с ними не так много, но и того хватило, чтобы усвоить: всегда следует держаться настороже.

Правда, никто из встреченных мною не выглядел так, как Синнер. И никто из них не бесил так, что одновременно хотелось придушить и умолять прикоснуться ко мне.

Нет, только Синнер удостоился такой чести.

И прямо сейчас эмоции — злость, досада, желание — всё смешалось в один ком.

Вытягиваю ноги и провожу ладонями по лицу, стирая пот, поблескивающий на коже. Жар лишь усиливается, глубже скапливается внизу живота — так глубоко, что приходится сжать бедра.

Дыхание учащается, ощущения наслаиваются друг на друга.

— О чем бы ты сейчас ни думала, прекрати.

— Я ни о чем не думаю, — выдыхаю. — Кроме того, как сильно ненавижу всё это. И тебя тоже. И как бы мне хотелось оказаться здесь с кем угодно, только не с тобой.

— Правда? — Синнер наконец разворачивается, прижимаясь спиной к решетке. Щеки раскраснелись, глаза темнее обычного. — Ты бы предпочла сидеть в крошечной камере с переполненным похотью мужиком, у которого выдержки куда меньше?

Я смеюсь сквозь кашель.

— Ты правда думаешь, что ты здесь единственный, у кого есть выдержка?

Он закатывает глаза.

— Думаю, многие в той темнице были бы более чем рады оказаться на моем месте.

Это задевает. Не хочу, чтобы хоть кто-то из них ко мне прикасался, и уж точно не хочу, чтобы кто-то из них оказался заперт здесь со мной. Но всё равно больно — знать, что Синнер не из тех, кто радовался бы такой участи.

Я что, настолько омерзительна?

Перевожу на него взгляд и вижу, как мужчина пожирает меня глазами, задерживаясь на обнаженных ногах.

Беру свои слова обратно.

Это в разы, в сотни раз хуже, чем думать, будто я ему отвратительна.

Прижимаюсь затылком к стене, до боли сжимая бедра.

С губ Синнера срывается сдавленный стон — и я впиваюсь ногтями в кожу ног, чтобы думать о чем угодно, кроме того, как отчаянно хочу, чтобы он подошел ближе.

— Это пройдет. Пройдет ведь? — голос срывается, следующий мой вдох вылетает со свистом.

Синнер стискивает челюсть.

— Либо так, либо они продолжат закачивать газ, пока не добьются своего, — он замолкает, делая еще один долгий, дрожащий вдох. С этого ракурса его грудь кажется шире, чем помню. Синнер чертовски силен — это очевидно. Самый крупный мужчина в темнице, да и вообще самый крупный из всех, кого видела.

Так что, когда взгляд опускается ниже его пояса, то мне не следовало бы удивляться.

Но я удивлена. Очень, очень удивлена.

И прежде чем успеваю себя остановить, с губ срывается тихий стон.

Штаны натягиваются еще сильнее, и он, как и я, вжимается в стену, будто это спасет ему жизнь.

Расслабляю бедра, позволяя им слегка раздвинуться, отчего разрез на платье задирается чуть выше. Боже, мне нужен глоток прохладного воздуха. Это остановит меня от тех ужасных вещей, что я воображаю.

Синнер начинает мерить шагами комнату, бормоча что-то неразборчивое.

— Синнер. — хотела, чтобы это прозвучало как предупреждение, но голос предает меня, превращая два слога в мольбу. Боже, мое тело нуждается в нем. Мне нужно, чтобы он прикоснулся ко мне.

Прямо. Сейчас.

Раздвигаю ноги шире, пока он ходит туда-сюда. Еще шире — пока одна не соскальзывает с края кровати.

Соски ноют под тонкой тканью платья — без сомнения, они проступают совершенно отчетливо. Моя выдержка стремительно тает.

Вот чего они хотят. Чтобы мы сдались.

Начинаю гадать, зачем вообще сопротивлялась. Мы ведь в любом случае будем участвовать в ритуале, верно? Что помешает им снова закачать этот газ, если не уступим сейчас? Попробуют завтра, потом послезавтра — пока не убедятся, что в кровавую луну мы точно пройдем Притязание.

А я уже очень близка к тому, чтобы уступить.

Выгибаю спину и закрываю глаза, вцепившись в матрас по обе стороны, чтобы не трогать себя, потому что прямо сейчас отдала бы что угодно, лишь бы сбросить это давление — скручивающееся, нарастающее, сжимающееся внутри.

Хотя, если ощущение не пройдет в ближайшие пять секунд, такой расклад уже не будет казаться безумным.

Зажмуриваюсь до боли, но стоит матрасу прогнуться — я распахиваю глаза.

Синнер сидит опасно близко — дикий, взъерошенный. Он устроился прямо между моих ног, уперевшись руками по обе стороны от бедер, жар тела буквально плавит меня изнутри.

— Им нужно зрелище? Они его получат. Устроим гребаное шоу.

Это очень, очень плохая идея. Но если Новенькая не снимет напряжение прямо, блядь, сейчас, то мне придется сидеть здесь и слушать свое имя, срывающееся с ее губ снова и снова.

А если она начнет трогать себя — потеряю контроль, без вариантов.

Оба исхода паршивые.

Я так близко, что чувствую, как жар исходит от ее тела. Раздвигаю