Бывшие. За пеленой обмана - Ольга Гольдфайн

Астахов смотрел на меня? Наблюдал, когда я переодевалась, мыла руки, принимала душ?

Я представляю его глаза у монитора, и по лицу бежит волна жара — стыд, мерзость, тошнота.

— Когда любят, не делают подлостей. Не подходи ко мне больше. Никогда, — вырывается из меня хрипло, как приговор.

Её губы сжимаются. Она подходит так близко, что я вижу как пульсирует артерия на шеее.

Голос Астахова звучит тихо, но с вызовом:

— Ненавидишь?

Почти беззвучно отвечаю:

— Презираю.

Стыд заливает лицо багровой краской. Слёзы обжигают глаза, но не катятся.

Я ведь была там, перед ним голая, уязвимая…

И внутри разгорается холодное, жгучее пламя: злость, обида, ненависть…

Ответ бывшего друга обескураживает:

— Зря. Я бы мог стать тебе хорошим мужем, надёжным и верным. Но ты снова выбираешь своего мудака. Нравится делить его с другими бабами? Давай, вперёд! Посмотрим, как скоро ты снова от него сбежишь, Вероника…

Он разворачивается и уходит быстрым шагом, капюшон глубже натягивает на лицо.

А я опускаюсь на стул. Ноги больше не держат. Обхватываю голову руками, потому что ничего другого в этот момент сделать не могу.

Это какой-то треш…

Ужас…

Как давно моя жизнь превратилась в психологический триллер?

Дежурный, освободившись от очередного потерпевшего, зовёт из окошка:

— Ну что, написали?

— Нет, передумала.

Встаю, комкаю бланк и выбрасываю его в урну.

Кажется, я совершенно не умею разбираться в людях…

Глава 24

Назар

Вечер накатывает, как тёплая, но тяжёлая волна. Дом встречает меня тишиной — вязкой, густой, как липкая смола деревьев.

Разуваюсь, стаскиваю галстук — он душит. Не галстук, а удавка. Или… сама жизнь, затянутая тугой петлёй, в которую я зачем-то залез по доброй воле.

Жанна как этот галстук. Красивая, дорогая, обвивающая, пока не начнёшь задыхаться.

Прохожу в спальню. Кровать не заправлена. На прикроватной тумбочке лежит наполовину пустой блистер обезболивающих, стакан с недопитой водой.

В груди ёкает тревога. Что-то не так.

Беру телефон, набираю жену. Долгие гудки, Жанна снова не берёт трубку.

В груди поднимается злость, сжимает горло. Сажусь на кровать, закрываю лицо руками.

Надо что-то решать. Я обещал Веронике.

Две недели — срок, который я сам себе назначил. Две недели, чтобы разрубить этот узел.

После — только бумага с печатью и подписью. Через четырнадцать дней у меня должно быть свидетельство о разводе. Но как сказать Жанне?

Как объяснить, что устал? Что не люблю? Что хочу вернуться к бывшей жене и дочери?

Перед глазами встаёт её лицо. Холодное, с вечной надменной складкой у губ.

Они с матерью обвинят меня в подлости, жестокости, чёрствости, неблагодарности. Эти вопли будет слышать вся Москва, и не факт, что партнёры не отвернутся.

А уж про Ройзмана вообще молчу. Он просил присмотреть за женщинами, и я пообещал…

Экран телефона вспыхивает. Высвечивается фамилия Решетов.

— Привет, Алексей, — мой голос звучит глухо. — Что-то удалось выяснить?

— Привет. Ну… в общем, да. Твоя жена не беременна, Назар. Две недели назад она была у врача — поликистоз яичников. А сегодня её прооперировали. Она не сможет иметь детей.

На секунду всё вокруг перестаёт существовать. Слова обрушиваются, как бетонная плита.

Только этого не хватало! Не сможет иметь детей…

Встаю, опираюсь рукой о подоконник, смотрю невидящим взглядом в стекло.

Что ж, как я и предполагал, Жанна солгала.

Врала, играла, держала меня у горла.

Но и не сказала, что больна.

— Спасибо, Алексей, — выдыхаю. — Можешь адрес больницы сбросить? Она трубку не берёт.

— Конечно. Сейчас пришлю.

— И сумму напиши. За хлопоты. Ты мне очень помог.

— Хорошо.

Сбросив звонок, хватаю пиджак. Портмоне. Ключи. Телефон. Двигаюсь на автопилоте.

Подземный гараж пахнет бензином и одиночеством. Кроме меня, здесь никого нет.

Аккуратно выезжаю, шлагбаум поднимается медленно, словно не хочет меня выпускать с территории дома.

За стеклом мелькают огни улиц, лица прохожих, светофоры. Всё в молочной дымке мыслей. А они — как рой надоедливых мух, кружатся и кусают.

Не знаю, пустят ли в больницу. Наверняка уже поздно. Но я должен её увидеть.

Жанна, конечно, не любимая женщина, но она человек, с которым я прожил часть жизни. Не прощу себе, если с ней что-то случилось.

Снова звонок на телефон. Втыкаю наушник. Тёща — вестница очередного апокалипсиса.

Ну, давай, вываливай свои претензии к зятю.

— Назар! — голос Ларисы Петровны дрожит. — Вот не зря говорят, что беда не приходит одна. Жанна в больнице, на скорой увезли. Прооперировали. Чуть не умерла, моя девочка!

Я сжимаю руль так, что белеют пальцы. Ничего нового я не услышал, но противно оттого, что жена позвонила не мне, а матери…

— Почему мне не сообщили?

— Я сама не знала. Мне врач позвонил, какой-то Ильин. Жанна указала мой номер. Сказал, что оба яичника пришлось удалить. Сейчас ждут результаты гистологии.

Как же так, Назарушка? Значит, внуков я никогда не увижу? Володя не дожил, и мне не дожить, на руках не подержать, не понянчить…

Она плачет. Горько, отчаянно, в трубке хлюпает воздух. Раздаётся тихий вой.

А я молчу. Во рту вкус металла, будто кровь.

Проклятье!

Почти физически чувствую, как захлопывается железный капкан. С металлическим лязганьем, звоном в ушах, содроганием искалеченного тела.

Слова Ларисы Петровны бьют по мне невидимой плетью: «Внуков не увижу».

Чувствую себя виноватым. Как будто это я сделал Жанну бесплодной.

Если уйду сейчас — буду чудовищем. Если останусь — утону окончательно.

Рука сжимает руль, плечи ломит от напряжения. Сквозь стекло фары режут дождь: он начинается внезапно, мелкий, колючий.

В голове звучит только одно: дверь ловушки захлопнулась.

И выхода нет.

Но я всё равно еду. Потому что, чёрт возьми, я должен увидеть её и поговорить.

У меня только две недели. Четырнадцать грёбаных дней, чтобы исправить ошибку прошлого и получить шанс на счастье.

* * *

Двор больницы встречает запахом сырости. Ночь тусклая, вязкая, фонари выхватывают из темноты асфальт и мокрые кроны.

Бросаю машину у крыльца, выхожу под дождь. Воротник тут же промокает, но мне всё равно.

В вестибюле тусклый свет, запах антисептика, кофе и чего-то ещё — больничного, холодного, до боли знакомого.

У стойки сонная медсестра лет тридцати пяти. Полненькая, с круглыми щеками и густыми бровями, не знающими пинцета:

— Вы к кому?

— Добрый вечер. Мою жену сегодня привезли к вам на скорой и прооперировали. Я ничего не знал.

— Посещения закончились.

— Понимаю, — голос звучит хрипло, почти угрожающе. — Но мне нужно убедиться, что с ней всё в порядке.

Медсестра смотрит поверх очков, вздыхает. Назовите фамилию, посмотрю в списках.