Уцелевшая для спустившихся с небес - Наташа Фаолини

Это не голос Каэля, хотя я и так знала, что это не он. Тогда почему не убивает меня? Это не Каэль. Совершенно точно не он, но подспудно этот иной почему-то кажется мне знакомым.

Краем глаза я замечаю движение — едва уловимое, почти незаметное. Из щели между развалинами за спиной иного медленно вылезает Димитрий. Мои глаза округляются от ужаса. Он что делает? Я чуть качаю головой, умоляюще, почти незаметно. Вернись. Не смей.

Но он не слушает. Он уже на ногах. Резкий. В глазах — мрачная решимость. Откуда-то из ремешков на поясе он вытаскивает нож.

— Нет... - выдыхаю я, но слишком тихо.

Он бросается вперёд. Быстро — по-человечески быстро. А я понимаю: этого недостаточно. Он двигается слишком медленно. Как будто в замедленной съёмке.

Всё моё существо кричит: «Остановись!» Но он уже летит навстречу пришельцу, и я вижу, как поднятая перчатка иного замирает в воздухе, сменяясь другим — угрожающим, хищным жестом.

Он перехватывает Димитрия в воздухе с такой лёгкостью, будто тот — не человек, а обрывок ткани. Одним движением — резким, без тени усилия — пришелец разворачивает его тело и отбрасывает в сторону, словно мусор.

Глухой, утробный грохот раздаётся, когда тело Димитрия врезается в бетонную стену. Это не просто удар — это хруст плоти о камень, звук, от которого кровь стынет в жилах. Он падает, как сломанная кукла, слабо зашевелившись в пыли.

Я срываюсь с места прежде, чем успеваю осознать, что делаю.

В одно движение удобнее хватаю лук, свободной рукой выдёргиваю стрелу из-за спины, и не думая, не дыша, выстреливаю. Выстрел — точный. Стрела входит в шею пришельца в том самом месте, где шлем не прикрывает плоть.

Он вздрагивает. Опускается на одно колено, сжимая рану. Его взгляд сквозь затемнённый визор пронзает меня — словно замедленный удар в грудь.

В этом взгляде нет ярости. Нет ненависти. Есть что-то такое, что обжигает изнутри еще сильнее — удивление, узнавание, растерянность. Он смотрит так, будто не верит, что я это сделала. Будто хочет спросить: почему? Почему ты — именно ты — стреляешь в меня?

По крайней мере, я чувствую на себе именно такой взгляд, хоть и не вижу его глаз.

И в эту долю секунды, пока он всё ещё держится на одном колене, я вижу, как его грудная клетка сотрясается.

А я не могу пошевелиться. Не могу дышать. Потому что понимаю: я спасаю друга. Но убиваю того, кто... может быть, никогда не собирался меня тронуть. Он медленно оседает, тело его замирает. Отключается.

И я смотрю на это со странными чувствами под ребрами.

Ведь все равно, какими были его намерения, иные — убийцы. И они здесь только ради одного — истреблять, порабощать нас. Отбирать у нас все до последней крошки хлеба.

Зажмурившись, я отворачиваюсь от тела под своими ногами.

Вскакиваю и бегу к Димитрию. Он стонет, пытаясь подняться, но я помогаю ему встать, подставляя плечо. Он тяжёлый, раненый, но живой.

Может, у него сломано несколько костей, но что это значит в сравнении с сохраненной жизнью?

Прежде, чем тело странного пришельца, похожего на Каэля, скрывается за обломками, я последний раз поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него.

Снова и снова прокручиваю все в голове…

Глава 35

Мы долго бежим через руины, пока наконец не находим место, куда иные не станут соваться.

Это старая библиотека, наполовину скрытая рухнувшей крышей и густо заросшая диким плющом.

Внутри прохладно и сухо. Стеллажи с книгами, покрытые слоями пыли и плесени, образуют уютные уголки, в которых можно спрятаться от посторонних глаз. Главное — не слишком шуметь, но мы с Димитрием привычные жить в тишине.

Мы быстро обустраиваемся.

Я стаскиваю несколько старых матрасов из подсобки, которая раньше, кажется, относилась не к библиотеке, а к мотелю, что находился в этом же здании, и создаю импровизированные кровати.

Димитрий тяжело переносит последствия столкновения с иным — у него жар, он постоянно кашляет и почти не встаёт с постели.

Каждый день я выхожу наружу за едой. Снаружи нахожу крапиву — густую, ярко-зелёную, удивительно живучую даже в этом разрушенном мире. Из неё я варю суп на огне, который мы осторожно разжигаем в старой металлической урне, чтобы дым не привлекал внимания.

Димитрий лежит на матрасе, укутанный одеялом, смотрит на меня мутными от болезни глазами и благодарно улыбается, когда я приношу горячий суп.

— Помнишь, — говорит он однажды тихо, — когда мы жили в поселении? Ты всегда ненавидела суп из крапивы.

Я невольно улыбаюсь, размешивая дымящуюся жидкость деревянной палкой. По правде сказать, я давно не испытывала никакой страсти к еде. Только набивала желудок хоть чем-то, чтобы не болел.

— А ты всегда говорил, что он полезный. Не думала, что когда-нибудь сама буду его готовить.

Он молчит, смотрит на меня долгим, странным взглядом.

Я чувствую его взгляд постоянно — он словно пытается что-то сказать, но каждый раз останавливается на полуслове. Я знаю, почему он так смотрит.

Знаю уже давно. Это было ясно всем, кроме него самого. Хотя, скорее всего, я ошибаюсь, потому что ему самому тоже уже давно все ясно.

И теперь, спустя столько времени, поймав его взгляд снова, я чувствую неловкость.

Я никогда не воспринимала его иначе, чем старшего брата или друга. И теперь боюсь разбить то немногое, что осталось у нас обоих.

Поэтому я просто отвожу глаза и молчу, продолжая медленно помешивать суп, пока тишина снова не окутывает нас уютным покрывалом.

Так проходит ещё пара дней.

Я каждый день выбираюсь наружу с луком и стрелами, выслеживая мелкую дичь или птиц. Мне удаётся добыть немного еды, которой хватает нам обоим. Здесь много всякой дичи, потому что, в отличие от людей в поселении, здесь на животных никто не охотился до меня.

Димитрий постепенно начинает приходить в себя. Его лицо вновь обретает цвет, кашель становится тише, и я впервые за долгое время чувствую облегчение.

Однажды, когда я возвращаюсь после охоты, Димитрий осторожно встаёт с постели, пытаясь удержать равновесие. Я бросаюсь ему навстречу, но он уже пошатывается и падает прямо на меня.

Я прижимаюсь спиной к стене, удерживая его тело, и неожиданно ощущаю его горячее дыхание на своей шее.

Моё сердце гулко ударяет о рёбра.

— Ты никогда не замечала меня, Айна, — тихо и горько говорит он, почти шёпотом. В его голосе нет упрёка, только усталость и долгие годы молчаливой привязанности. — Ты