Гримуар Скверны - Таша Вальдар

Острое костяное лезвие впилось ему в мышцу чуть выше лопатки с отвратительным, рвущим слух чавкающим звуком. Он глухо, сдавленно вскрикнул, больше от ярости, чем от боли, но его рука с топором не остановилась. Вторая, отсекающая щупальце Горна, сработала чисто, и солдат, высвободившись, рухнул на колени.

Алиса, воспользовавшись долей секунды, которую он ей подарил, добила своё щупальце и метнула один из клинков с силой, рождённой от адреналина и ярости. Кинжал вонзился в основание щупальца, впившегося в Марка, заставив его дёрнуться и ослабить хватку. Марк с рыком, полным боли и торжества, вырвался, оставив в отростке окровавленный клок своей плоти и кольчуги.

Он стоял, тяжело дыша, с алой кровью, обильно стекающей по спине, смешиваясь с чёрной слизью тварей. Его глаза пылали лихорадочным огнём. Но он смотрел не на свою рану, а на неё. Ждал её реакции. Шёпот отступил, оставив после себя звенящую пустоту и странное, щемящее чувство потери, будто он лишился чего-то важного.

— Ты... конченный идиот! — выдохнула она, подбирая свой клинок. В её голосе была не благодарность, а чистая, неподдельная ярость. Такая же дикая, как его собственная. — Я бы увернулась! У меня был план!

— Может быть! — проревел он в ответ, стиснув зубами волну тошноты от боли. — А может, и нет! Я не собирался проверять твои блядские планы, пока твоя голова отлетает от плеч!

Их перепалка на секунду заставила замолчать даже грохот битвы вокруг. Они стояли, смотря друг на друга через несколько футов, заваленных окровавленными останками, как два раненых зверя, оба в грязи и крови, оба дышащие ненавистью и чем-то ещё, что было гуще, опаснее и примитивнее любой вражды.

— Ты слышал? — вдруг выдохнула Алиса, её взгляд стал отстранённым. — Голоса. После того как ты использовал свою ярость.

Марк нахмурился, пытаясь очистить сознание от тумана боли.

— Да... шепот какой-то. А ты?

— Видения. Пустота. — Она сжала клинки так, что пальцы побелели. — Раньше такого не было. Почему? После яда... были сны, но не так явно.

— Может, мы перешли какой-то порог? — предположил он хрипло. — Или чем чаще используешь, тем сильнее они вползают в тебя. Этот мир... он впитывает не только боль. Он впитывает нас.

Горн, высвободившийся, крикнул им, его голос резал воздух, как нож:

— Прекратите этот цирк! Шахта! Нужно её заблокировать, пока оттуда не полезла вся матка!

Это вернуло их к реальности, жестокой и неумолимой. Они снова бросились в бой, но что-то между ними сломалось, перешло в новую фазу. Теперь, когда они сражались спиной к спине, отбивая атаки, Алиса чувствовала жар его тела, слышала его хриплое, прерывистое дыхание. А он чувствовал, как её спина на долю секунды плотно прижимается к его спине, и это касание было обжигающим, как раскалённый металл, напоминая о той близости, что висела между ними неразрешённым вопросом.

Когда последнее щупальце было отброшено и вход в шахту наскоро завален обломками и трупами тварей, наступила давящая тишина, нарушаемая лишь тяжелым, свистящим дыханием выживших и стонами раненых.

Марк, истекая кровью, прислонился к грубой каменной стене, его лицо было пепельно-серым. Алиса, стиснув зубы, подошла к нему. Её лицо было каменной маской, но в глазах бушевала буря.

— Дай посмотрю, — приказала она, не глядя ему в глаза, а уставившись на кровавое пятно на его спине.

— Не надо, — буркнул он, отворачиваясь, пытаясь сохранить остатки бравады. — Само заживёт.

— Не будь ребёнком. Ты истекаешь кровью. И если ты сдохнешь тут от заражения или потери крови, я останусь здесь одна с этим дерьмом. С Сайласом, с Горном, со всем этим адом. Мне не нравится эта перспектива. Ты хоть и говно, но говно знакомое.

Он фыркнул, коротко и болезненно, но позволил ей грубо разорвать ткань на его плече. Рана была глубокой, рваной, края уже почернели от ядовитой скверны. Она, стиснув зубы до хруста, принялась обрабатывать её подручными средствами. Спирт, который она вылила на рану, заставил его взвыть ругательства, от которых воздух загорелся бы в иной ситуации.

— Тише, — шикнула она, с силой прижимая тряпку к мясу. — Терпи. Ты же большой и сильный.

— А ты... наслаждаешься, да? — прошипел он, его лицо исказилось гримасой, в которой боль и ярость боролись за превосходство.

— Безмерно, — холодно, отчеканивая каждый слог, ответила она, надавливая на рану так, что он вздрогнул. — Это самое приятное, что было у меня с тобой. Прямо катарсис какой-то.

Он резко повернул голову, и их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Его дыхание, с примесью крови и самогона, обжигало её губы. В его глазах, помутневших от боли, плавала ярость, животный страх и невыносимое, невысказанное влечение, как тёмная вода под тонким льдом.

— Врёшь, — хрипло, почти беззвучно прошептал он. — Вчерашняя ночь... твои пьяные слёзы... это было приятнее.

Она не отпрянула. Её зелёные глаза сузились до щёлочек, в них вспыхнул опасный, изумрудный огонь.

— Напомни мне, чем именно? Твоими жалкими, похабными попытками меня унизить? Это было... скучно. Как плохой стрим с низкими донатами.

— А твоя дрожь была скучной? — его губы искривились в подобие улыбки, больше похожей на оскал. — А твои слёзы? Они были очень... выразительными. Искренними. Настоящими. В отличие от тебя.

Она закончила перевязку и с силой, со злостью, оторвала последнюю полосу ткани, завязывая узел.

— Готово. Постарайся не умирать. Пока я не разрешу.

Она развернулась и ушла, не оглядываясь, её прямая спина была вызовом всему этому миру и ему лично. Но теперь оба они знали: каждый раз, используя свою силу, они роют себе могилу. И эта общая, страшная тайна связывала их крепче любой ненависти.

Глава 18.1. Тишина между ударами сердца

Барак был пуст и погружён в гнетущую атмосферу, нарушаемую лишь редкими, приглушёнными за стеной шагами и отдалённым, как из другого измерения, хлопаньем дверей. Где-то шла жизнь «Улья», но здесь, в их углу, царил своеобразный вакуум после битвы. Воздух был густым от запаха пота, крови и сладковатого дыма от примитивной печки-буржуйки, на которой они иногда пытались подогреть свою скудную пайку.

Еда здесь была актом выживания, а не удовольствия. Безвкусные, серые концентраты в металлических тюбиках, похожие на зубную пасту с привкусом глины, или жесткие консервы с мясом неведомых тварей, которое приходилось долго жевать, словно резину. Даже процесс гигиены был унизительным ритуалом: принести воду из общего, вечно грязного бака, оттереть с кожи и брони засохшую слизь и кровь тряпкой, чувствуя, как въевшийся