Отель «Жар-птица» - Ольга Богатикова

как известно, таблицы и отчеты сами себя не заполнят и не составят. Однако сегодня я махнула на них рукой. Если утром, когда Максим отправился отдыхать после бессонной ночи, у меня еще имелся боевой запал, то во второй половине дня, когда Ивушкин снова спустился в холл, он лопнул, как мыльный пузырь.

Пока Макс отсыпался, я успела не только поработать с гостями, но и пересказать деду свой разговор с младшим Ковалевым.

– Да, у Николая есть двоюродная сестра, – выслушав меня, задумчиво подтвердил дедушка. – Это дочь старшего брата его матери Валентины. Твоя бабушка дружила с Валей много лет, и она часто рассказывала ей о племяннице.

– И что же она рассказывала?

– Всякую ерунду из разряда детских шалостей и школьных успехов. Хотя для Вали эта ерунда была важной – семью брата она очень любила. Они жили в разных городах, виделись два-три раза в год, поэтому каждая весточка от них становилось темой для разговоров и обсуждений. Если мне не изменяет память, у Коли и его двоюродной сестры должна быть большая разница в возрасте. Ему сейчас немного за пятьдесят, а ей, должно быть, около шестидесяти пяти. Валя говорила, что ее племяшка умная и талантливая. Блестяще окончила школу и университет, сделала в своем городе хорошую карьеру. Единственное, в чем ей не повезло, это в личной жизни.

– Она осталась старой девой?

– Нет, от чего же? Она и замуж вышла, и родила детей, но потом что-то случилось, и они с мужем развелись. Обычная история.

– Гриша сказал, его тетя – авантюристка. Если бы не она, Николай Илларионович не стал бы ввязываться в гостиничный бизнес.

– Надо полагать, его кузина вышла на пенсию и заскучала, – усмехнулся дедушка. – Теперь развлекается. А вместе с ней развлекаемся и мы.

Я в ответ развела руками.

Мне страшно хотелось рассказать деду еще и о своем родстве с Ивушкиным, но, немного подумав, я решила с этим повременить. Я не была уверена, что Валентин Митрофанович отнесется к такой новости с пониманием. Все эти годы дед продолжал думать, будто из-за моей матери жизнь его сына пошла наперекосяк, поэтому имя Снежаны Каплиной в нашей семье старались произносить как можно реже. Дед никогда не говорил о ней плохо (по крайней мере, при мне), однако то, что она до сих пор его раздражает, не подлежало сомнению.

Максим Ивушкин был ему симпатичен, и я опасалась, что, узнав о его родстве со Снежаной, отношение Валентина Солнцева к нему изменится.

Максим спустился на первый этаж после полудня. Он выглядел немного помятым, но находился в прекрасном расположении духа. Стоило ему появиться в холле, как солнце стало светить ярче, музыка, доносившаяся из гостиничного кафе, обрела небывалую мелодичность, а мои губы сами собой растянулись в улыбке.

Ивушкин весело мне подмигнул и свернул в буфет, а обратно вернулся с двумя стаканами кофе и двумя пышными румяными плюшками. Булку и один из стаканов Макс протянул мне.

– Как спалось? – спросила я у него.

– Нормально, – он махнул рукой. – Будь моя воля, я бы сегодня вообще не ложился.

– Почему?

– Жаль терять время. До моего отъезда его осталось слишком мало.

Из моей груди вырвался вздох. Макс грустно улыбнулся и, протянув руку, осторожно пожал мои пальцы.

Мы просидели в холле до вечера. Мимо проходили постояльцы, хитро улыбаясь, пробегали горничные. Один раз к ресепшену вышел директор, но, увидев нас, понятливо кивнул и вернулся в свой кабинет. А мы разговаривали – о детстве, о школьных и университетских друзьях, о смешных выходках и сумасбродствах, о музыке, книгах, поездках и увлечениях. Разговаривали весело, громко, взахлеб, стремясь узнать друг о друге как можно больше.

– В детстве меня часто выгоняли из секций и кружков, – со смехом рассказывал Ивушкин. – В бассейне я тонул, на танцах оттаптывал всем ноги, на занятиях оригами складывал из бумаги только самолетики и черепа. Педагоги говорили, что я удивительно бестолков. Мои родители с этим не соглашались: в школе-то я учился хорошо, да к тому же много и с удовольствием читал. Но когда я провалил экзамен в студию изо, они призадумались. Мой отец – профессиональный художник, мама и братья тоже неплохо рисуют, а на моих картинах кошки выглядели, как тараканы, а груши походили на огурцы. Знаешь, как они расстроились?

– Наверное, сильно.

– А вот и нет, – Максим улыбнулся. – Они вообще не расстроились. Родители рассудили, что мои таланты лежат в иной плоскости и с живописью наверняка не связаны. Отец тогда сказал: мол, если его сыну суждено сочинять стихи, лечить людей или управлять самолетом, какая разница есть у него художественный талант или нет. А потом мне дали в руки фотоаппарат, и оказалось, что художественный талант у меня все-таки имеется, но не такой, как у них.

– Твой талант особенный, – заметила я, вспомнив свечение, исходившее на его снимках от сфотографированных магов. – Знаешь, когда я училась в университете, нам рассказывали о видящих. Их еще называют ведами или ведунами. Это люди, которые не способны колдовать, но могут видеть то, что недоступно другим: волшебные растения и животных, истинную сущность чародеев и даже плетение чар. Видящие бывают разные. Самые сильные различают магов и магию невооруженным глазом. Другим для этого нужны инструменты. Например, вода, хрустальный шар, зеркало. Или фотоаппарат.

Максим вопросительно приподнял бровь.

– Хочешь сказать, что я – один из этих ребят?

– Скорее всего. Помнишь, ты рассказывал, как сфотографровал в лесу старуху, которая на фото превратилась в девушку?

– Помню.

– Ты показывал кому-нибудь этот снимок?

– Конечно. Его видел, как минимум, еще один человек. Но он не заметил на нем ни старухи, ни девушки. Сказал, что на фотографии только заснеженный лес.

– Вот! – я многозначительно подняла вверх указательный палец. – Этот человек не умеет чувствовать окружающий мир так тонко, как ты, и к проявлениям магии ни капли не восприимчив. Уверена, если бы ты показал ему мою фотографию или фото бабулек из тридцать девятого номера, он не увидел бы на них ничего особенного. Для него это были бы просто портреты незнакомых людей. А ты не только разглядел вокруг нас магическое свечение, но и понял, что оно проявилось не случайно. Фотоаппарат помогает тебе видеть скрытую суть вещей. Но если бы у тебя не было ментальной восприимчивости к магии, суть осталась бы скрытой, и фотоаппарат ничем бы тебе не помог.

– Здорово, – пробормотал Макс. – Выходит, это судьба? То, что я узнал о волшебном мире?

– Ты – часть этого мира, – серьезно сказала я, – поэтому в любом случае узнал бы о его существовании