Тот, кто меня защитит - Даша Черничная

— Какого хера ты творишь, Мар?

— Ничего необычного, Север, — я прямо вижу, как Яд пожимает безразлично плечами.

— Этот этап тобой пройден, разве нет? Хули тебя понесло снова в бои?

— Лютый сдал? — хмыкает Яд.

— Какая, нахуй, разница?! — цедит по слогам. — Что у тебя произошло? Неспроста ты снова нырнул в это дерьмище.

— Вообще-то, это твое дерьмище, Босс, — снова дерзкая усмешка.

Отец не реагирует на слова Марата:

— Блядь, Марат, ты же знаешь, тебе нельзя туда обратно. За те пять лет ты озверел в боях, потерял связь с реальностью, не распознавал, где просто средство заработка, а где тупое кровавое месиво, от которого ты кайфовал, как самый конченый нарик. Эти бои пожирают тебя, как гребаный рак!

Я закрываю рот рукой и давлю со всей силы. Внутри все дрожит, я опираюсь на дверь, стараясь дышать ровнее.

— Ты уничтожаешь себя. Снова. Какого хуя, Мар?! — отец звереет.

Никогда в своей жизни я не видела его таким.

— С Хрущем разобрались, осталась мелочь. Что не так? — отец все выпытывает, а Марат молчит, и меня это пугает.

Почему он не сопротивляется? Почему не отвечает Стасу? Где эти высокомерные насмешки и надменный тон?

Наконец он начинает говорить. Безжизненно, холодно:

— Я не могу больше на тебя работать, Север. Знаю, что обязан тебе если не всем, то многим. Ты вытянул меня со дна и дал путевку в новую жизнь. Мне кажется, я с лихвой отплатил тебе. Отпусти меня, я не могу больше тут…

Я жду, что он продолжит: «я не могу больше тут, рядом с твоей дочерью». Но он замолкает, я чувствую их немой диалог. Стас пытается считать Марата, но у него не получается.

Ученик превзошел учителя.

— После выборов я отпущу тебя, — наконец отец говорит отрешенно. — Об одном прошу, Марат: побудь с Ольгой до выборов. После них будешь свободен.

— Как скажешь, — сдавленно произносит Яд.

— И еще…

— Это уже две просьбы, — усмехается Марат.

Отец игнорирует его фразу и продолжает:

— Чтобы я не видел тебя на боях. Ну нельзя, блядь, тебе туда.

— Я постараюсь, Босс, — ударение на последнее слово. — Но ничего обещать не могу.

Я понимаю, что это конец разговора, срываюсь и залетаю на кухню. Не включая свет, подхожу к окну и кладу руку на грудь. Под кожей зудит, горит, ревет. Я тяну носом воздух, чтобы хоть немного успокоиться, но от этого только хуже.

Чем больше я успокаиваюсь, тем хуже мне становится.

— Тебе не говорили, что подслушивать нехорошо? — слышу голос позади себя.

Глава 28. Не играй со мной

— Тебе не говорили, что подслушивать нехорошо? — слышу голос позади себя.

Он стоит вплотную, его дыхание обволакивает меня.

Топлю в себе дикое желание обернуться, посмотреть на него. Увидеть темный взгляд, провести ладонью по груди. Дергаюсь, держу себя в руках.

— Я гуляю где хочу, — собрав все свое самообладание, отвечаю ему.

Марат шипит, будто обжегся. Кладет мне на талию горячие ладони, и мои соски моментально отзываются и встают колом. Яд придвигается вплотную, и я ощущаю его возбуждение, которое упирается мне в район попы.

— Кошка, — обдает жаром мою шею и припадает губами к пульсирующей венке.

Проводит языком, вбирая в себя мой пульс, а я сжимаю кулаки и закатываю от вожделения глаза. Как же мне быть без тебя, родненький?! Как сдержать свою гордость, ведь даже она ластится к тебе нежным котенком.

Яд просовывает руку мне под майку и гладит живот, поднимается выше и обхватывает грудь. Не могу сдержать стон. Он вырывается. Тихий, надрывный, молящий о большем.

— Ш-ш, тихо, кошечка, — кусает меня за шею.

По моей коже табунами бегут мураши, я стискиваю бедра, потом что возбуждение зашкаливает. Я отдалась бы ему прямо тут, и плевать на отца, плевать на наши жизни. Я мертвая без него.

Как он не понимает, что расставание с ним невыносимо?

Кладу свои руки поверх его и сдавливаю:

— Не играй со мной, — произношу из последних сил. — Ты то отстраняешься от меня, исчезаешь. То появляешься и ласкаешь как ни в чем не бывало.

— Я хочу, как лучше, но чем дальше я убегаю, тем больше понимаю, что не могу без тебя.

Поворачиваюсь и, ахнув, спешно прикрываю рот пальцами:

— Боже, — хватаю его лицо в свои руки.

А на нем места живого нет — бровь разбита, под глазом синяк, скула сбита в мясо.

— Ну зачем ты так с собой, миленький? — пищу и роняю голову ему на грудь.

Слушаю, как бешено бьется у него сердце, как его выносит через ребра. Протягиваю руки и обхватываю Мара за талию. Стараюсь сильно не давить, потому что понимаю: там такое же месиво, если не хуже.

Молчим так, как будто у нас целая жизнь для важных слов. Парадокс в том, что у нас нет ни минуты, но мы не находим слов, дышим в унисон.

Поднимаю руки и сжимаю футболку на его груди:

— Почему ты дерешься?

Он молчит. Напрягается всем телом, но не убирает рук от меня, даже, кажется, сдавливает в объятиях сильнее.

— Только так я могу заглушить боль от невозможности быть с тобой.

Поднимаю голову и смотрю на него. Это кошмар, а не лицо.

— Дурак. Мучаешь нас обоих.

Тишина дома обволакивает, темнота скрывает выражения наших лиц, но оголяет чувства, они как электрические провода — одно неверное движение, и коротнет.

— Я тебя… я… — пытается, толкает себя, сцепляет сильнее зубы, а мне не надо ничего этого, я все вижу и без слов, — я тебя не достоин.

— Замолчи, — шиплю на него и вправду, как дикая кошка. — Не говори ничего. Каждое твое слово убивает, а я… я не хочу умирать, Марат. Не хочу…

Закидываю ему на плечи руки и первая целую. Со стоном касаюсь его губ и тут же чувствую ответную реакцию. Он буквально сметает меня, подхватывает на руки, и я машинально обхватываю Яда ногами за талию.

Мы соединились, состыковались на сто процентов. Чувствую его возбуждение, а в ответ меж моих бедер пульсирует от желания.

Мы сошли с ним с ума, раз позволяем себе целоваться прямо посреди кухни, где в любой момент может появиться кто угодно, и, в первую очередь, отец.

Как дикари целуем друг друга, размазывая бесстыдно слюну.

Когда слышится щелчок двери в кабинет отца, мы замираем, но не разрываем объятий. Я так и сижу на подоконнике с переплетенными ногами вокруг талии Мара, а его руки замирают на моей спине. Поцелуй мы