Нежеланная невеста. Попала в тело толстушки - Анна Кривенко

смотрела молодая женщина — пышнотелая и яркая. Безобразно украшенное рюшами платье розового цвета сидело на ней до смешного нелепо. Однозначно полненьким рюши в таком количестве безусловно противопоказаны, даже если они шибко модные!!!

Фигура у девицы была весьма печального типа — весь лишний вес скапливался на руках и шее, отчего создавалось впечатление грушевидного облака на ножках. Но выражение лица и осанка говорили: ей всё равно. Совсем всё равно, что о ней думают.

Глаза сияли так ярко, что я собралась восхититься…

Музыка оборвалась (в перерывах между моими выступлениями в углу поигрывал небольшой оркестр). Люди стали оглядываться, а кто-то рядом прошептал:

— Это же Серафима! Племянница князя Яромира!

Я посмотрела на толстушку новыми глазами. Значит, очередное исключение из правил? Выходит, глубоко сейчас унижена была не только я? А этот носатый, похоже, попал по полной программе.

— Как ты смеешь! — гремела Серафима, уперев руки в пышные бока. — Ты, худосочное недоразумение, считаешь себя вправе учить женщин, как им выглядеть?! С какой стати ты решил, что имеешь моральное право судить о чьей-либо внешности?

Носатый парень попытался что-то сказать, но Серафима не дала ему и рта раскрыть:

— Ты выглядишь так, будто родился в погребе среди крыс и жаб! У тебя нос, как у журавля, а спина кривая, будто тебя воспитала старая кочерга! И ты мне — ты! — смеешь говорить про красоту?! Да я тебя за один этот взгляд в болото бы макнула, чтоб проветрился!

— Серафима, прошу, успокойтесь… — поспешил к ней Эраст Дмитриевич, от волнения забыв о своей всегдашней благодушной улыбке. Попытался схватить ее пальцы, собираясь то ли поцеловать, то ли пожать.

Но она вырвала руку:

— Этот человек сказал, что таким, как я, не место на подобных вечерах. И вы это стерпите?! Я требую немедленно изгнать этого нахала!

— Да, да, позор! — загудели со всех сторон. — Вон его! Как он смел!

Носатый побледнел как полотно, что-то лепетал в свое оправдание, но Серафима была неудержима. Я едва сдерживала смех — никогда ещё не доводилось видеть, как бумеранг судьбы возвращается настолько быстро и метко!

Под конец нахал пошатнулся, у него затряслись губы. Прежде чем он свалился в притворный или даже настоящий обморок, его увели слуги с глаз долой.

Серафима же резко обернулась ко мне. На её лице уже не было ярости — только сочувствие, почти сестринское и очень трепетное.

— Дорогая незнакомка, — подошла ближе и вдруг обняла, — мне так жаль! Такие слова ранят до глубины сердца, уж я-то знаю! Будьте же выше всего этого, слышите?

И, не дожидаясь моего ответа, крепко взяла меня за руку и потащила прочь из зала, игнорируя протестующее:

— Серафима Андреевна, прошу вас… — от растерянного Эраста Дмитриевича.

Но пылкую девицу было не остановить…

* * *

Серафима втащила меня в небольшую, но изумительно уютную комнату, утопающую в мягком свете. Шторы цвета топлёного молока рассеивали свет, отовсюду тянуло теплом и чем-то вкусным. Уют создавали подушки, пушистый ковёр, кресла с меховыми пледами и даже небольшая тахта у камина, в котором потрескивали поленья. Комната казалась изумительной и очень располагала к расслаблению…

— Присаживайтесь, дорогая, — пропела Серафима и хлопнула в ладоши.

Сразу же зашуршали юбки, и в комнату заскользили две проворные служанки с серебряными подносами. На одном стоял фарфоровый чайник, дымящийся молочный чай, тонкие чашки с позолотой и блюдце с лимоном. На втором — целая армия пирожных: с розовым кремом, шоколадной глазурью, воздушные эклеры и печенье с вареньем. У меня глаза загорелись сами собой — такой соблазн!

Тем временем Серафима с восхитительной невозмутимостью уже откусила эклер и зажмурилась от удовольствия. Потом схватила пирожное с клубничной прослойкой и закинула его в рот, словно вовсе не замечая моего напряжения.

Я медленно села на краешек тахты, аккуратно сложила руки на коленях и, преодолевая дикое искушение, сдержанно обратилась к служанке:

— Можно мне, пожалуйста, немного чаю с молоком и… кусочек сухого хлеба?

В комнате повисла тишина.

Серафима с недожёванным пирожным в руке вытаращилась на меня:

— Что вы сейчас сказали?

— Я на диете, — с улыбкой пояснила я. — Худею.

Она уронила пирожное обратно на блюдо и, не веря своим ушам, уставилась мне прямо в глаза:

— И что… это помогает? Правда помогает?! Вы… вы хотите сказать, что можно от этого избавиться? — они пощупала свои бока. — Что всё это — не пожизненно? Не миф, не легенда, не утешения от жалостливых матушек?

Я улыбнулась шире и чуть наклонилась вперёд:

— Да. Безусловно. Если хотите… я могу вас научить.

Серафима застыла с открытым ртом, как будто я только что предложила ей волшебный ключ от потаённой двери, а потом схватила меня за руку и воскликнула:

— Научите. Я… я сделаю всё, что скажете!

Я кивнула на царство пирожных.

— В первую очередь придется избавиться от этого…

Серафима побледнела и сделалась безумно несчастной…

Я едва коснулась её ладони в ответ — мягкой, тёплой, чуть дрожащей — и увидела, как за яркой бравадой и громким голосом скрывается тонкая, ранимая душа. Та, что слишком долго пряталась за оборками, пирожными и громким смехом, чтобы не показать свою боль.

— Начнём с простого, — мягко произнесла я, не отпуская её руки. — Вам не нужно голодать или истязать себя. Главное — понять, для чего всё это. Не ради бала. Не ради платьев и чужого одобрения. Ради себя. Ради своего здоровья.

Серафима опустила глаза, всматриваясь в чай, словно ища в нём ответ. И вдруг заговорила, на удивление тихо, почти шёпотом:

— Всю жизнь я играла роль. Все вокруг привыкли, что я весёлая, шумная, никого не боюсь, ем, что хочу, и смеюсь громче всех. А внутри… пусто. Бывает, просыпаюсь и думаю: а вдруг можно очнуться в другом теле? Где руки — не как тесто, и шея не похожа на подушку…

Я слушала молча. Иногда — это лучшее, что можно сделать.

— Я пыталась худеть, — продолжила она с кривой усмешкой. — Один день держусь, а потом служанка приносит булки с ванилью, и я будто забываю, чего хотела. Потому что князь-батюшка меня угостил, например.

А сдерживаться я не могу. Потому что… зачем? Всё равно не получится. Люди смеются. Или — что хуже — начинают жалеть. Так жалеть, что хочется исчезнуть.

— У вас получится, — твёрдо сказала я. — Потому что вы уже хотите. А если хотите — значит, сможете. Главное — не быть к себе жестокой. Всё, что было — позади. Завтрашнее утро — наш новый отсчёт.

Серафима подняла на меня глаза. В них светились одновременно недоверие и