Бывшие. Мы встретимся вновь - Марьяна Громова

И я, конечно, не могу себя заставить сказать "одну"! Ну, я же не жмот какой-то!

— Три хватит?

Прыжки повторяются, только интенсивнее и выше.

Минут десять она выбирает. И так как выбор оказывается очень трудным, а парень-продавец всё достает и достает из-за прилавка лапки всех цветов радуги, размеров и форм, мы каким-то чудом отовариваемся лапками на две тысячи рублей!

Я немного шокирован. Хрен бы меня так развели, если бы не ребёнок рядом. Но при этом...

Нет, мне не жалко этих денег! Наоборот.

Вот идет она рядом с пакетом, в котором трясутся эти самые лапки, улыбается всему миру, гордо посматривает в мою сторону. А мне так и чудится, что она думает: "Вот какой у меня папа! Всё, что захочу, мне достанет!"

И это такой кайф! Такой непередаваемый кайф, что когда я нечаянно ловлю своё отражение в одной из витрин, не сразу понимаю, что этот блаженно улыбающийся идиот и есть я сам! Я готов весь мир перевернуть, чтобы достать для нее то, что она попросит! Чтобы это ощущение не покидало меня никогда...

История повторяется в отделе с конфетами.

А потом, уже менее разорительно, в том самом уголке, где продаются чипсы, сухарики и всякая подобная вредная дребедень.

Скупив едва ли не пол магазина, с кучей неподъёмных пакетов, мы идём домой, предчувствуя радость и похвалу Алинки.

— Эт-то что ещё такое? — Алинка неожиданно недовольна и подозрительно смотрит на объёмный пакет с "вкусняшками", который держит в руках Ася.

— Это он предложил купить, — невинно хлопает глазками маленькая хитрюга, кивая на меня.

Открываю рот, чтобы возразить. В смысле, я?

Но... Закрываю его снова.

Пусть будет так. Видимо, есть смысл в том, что ребенок сказал именно так.

— Сюда! — с видом инквизитора, совершающего суд над ведьмами, Алинка протягивает руку и забирает у дочери пакет. — Выдам по одной пачке после супа! Поняла?

— Да! — расстроенно и недовольно, со слезами на глазах.

— Иди в комнату! — командует ей, указывая пальцев, в какую именно, и ребенок убегает, не оглянувшись. — Так. Теперь ты.

Поворачивается ко мне. Вгляд ледяной. Брови нахмурены. Ох, боюсь-боюсь!

— Меня как-то не вдохновляет начало этого разговора. Предлагаю отложить его до лучших времён, — пытаюсь смыться вслед за Асей.

— Стоп!

— Окей, — вспоминаю, что так и держу в руках пакеты с продуктами и роняю их на пол. А потом решаю в буквальном смысле взять всё в свои руки.

И беру.

Прижимаю Алинку к себе.

Закрываю рот поцелуем — а нечего тут ругаться на нас. И она только для виду сначала немного сопротивляется, а потом начинает отвечать мне, обнимая за плечи. Вооот! Кажется, я теперь знаю, как правильно гасить женское недовольство....

37 глава. За жизнь

— Мы когда с Максом в Москву приехали, денег с собой было немного — накопили, в его гараже машины красили. Ну, ты, наверное, помнишь.

Кивает. Волосы щекотят мой подбородок.

Устраиваю ее поудобнее у себя на груди.

— Один знакомый предложил за бесплатно почти небольшое помещение на первом этаже жилого дома. Там такой сарай был, что пришлось ремонт делать. Неделю с Максом пахали. Там же и жили — на полу какие-то матрасы кинули. Сначала занимались всякой ерундой. У него комп хороший был и все приблуды к нему — принтер там, сканер, а у меня фотоаппарат со штативом. Фоткали на документы, распечатывали бумажки. Потом один дружбан предложил в углу нашего "офиса" поставить на продажу всякую дребедень — ручки-тетрадки, зажигалки-шоколадки всякие. Оно продаваться стало. Ну, и пошло. Когда второй магазин открывали, миллионерами себя чувствовали — а денег-то кот наплакал, всё чисто в дело вкладывалось, даже пожрать порой нечего было. Но весело...

Я старею?

Нет, ну, а как назвать вот это всё, что со мной сейчас происходит?

Вообще никогда до сегодняшней ночи мне даже в голову не приходило с женщиной после умопомрачительного секса за жизнь разговаривать! Да и, если положа руку на сердце, я не помню ни единого такого случая, чтобы в принципе, свою жизнь с женщиной обсуждал!

Ну, разве что с матерью в далекой юности, да и то, это раздражало больше. А тут вон — как по писанному несет!

Замолкаю, вглядываясь в темноту за окошком.

Подтягиваю сбитое одеяло, укрывая ее обнаженную спину — замерзла, мурашки по коже...

— Ну, дальше! — поощрительно чмокает в грудь.

Пальчики легонько пробегают по моим ребрам, по животу. Дыхание перехватывает, член напрягается. Ловлю ее ладошку, смещая со своего живота вниз. Кладу на свой стояк, заставляя обхватить пальчиками и сжать.

— Ох, — пораженно.

— Разве же это "ох"? — одним движением перемещаю нас — ее на подушку, себя на нее сверху. — Это Громов — настоящий мужик!

Отталкивается ладошками от моей груди, возмущенно мыча.

— Нет-нет-нет, я завтра и так ходить не смогу! — шепчет испуганно.

— Ничего не "нет"! Не люблю это слово! — прикусываю за чувствительное местечко на ее шее. Возмущенно пищит, ловя мою руку, которая сама по себе, отточенным движением ползет вниз по ее телу.

— Громов, пожалуйста! Я не могу больше.

Если бы она знала, как сильно меня заводят эти слова, наверное, молчала бы...

— Не можешь больше кончать? — шепчу ей на ушко, проводя языком по маленькой ушной раковине и играя с серьгой.

Вздрагивает и сжимается. Острый сосок упирается в мою грудь.

Не может она! Всё она может.

И у нее это так получается — бурно и страстно, со стонами, с дрожью во время оргазма. Я от одного только вида ее удовольствия, готов трахаться вечно.

Но... В этот раз мне не хочется грубо и быстро, хочется смаковать и растягивать удовольствие.

И я смакую.

Медленно и долго ласкаю языком грудь. Облизываю упругие полушария. Обхватив ладонями, прижимаю друг к другу, представляя свой член между ними.

Вдруг осеняет, что меня же вообще ничто не тормозит, и я могу попробовать сделать так, как хочется.

И с ней меня не обламывает ничего в сексе. Может, потому что когда-то именно я был у нее первым? Не знаю. Просто это вот — моё. И мне всё с нею заходит. И всего с нею хочется.

Падаю на подушку с нею рядом.

Тяну на себя.

Поддается, уже не сопротивляясь.

Но когда собирается перекинуть бедро и сесть на меня верхом, не позволяю. Тяну выше, разворачивая спиной к себе.

— Ты поласкаешь меня, а я тебя, — от того, как это звучит, я сам глохну на