Попаданка для конунга - Хелен Гуда

на голых половицах стоит Ульф, докладывающий что-то полушепотом другому воину. По обеим сторонам зала в тени стоят воины Харальда. Не много, человек двадцать, но их достаточно, чтобы заполнить пространство молчаливой грозной силой. Они не смотрят на меня. Их взгляды устремлены вперед, лица непроницаемы. Это не гости. Это стражники на суде.

И в самом углу, у дальней стены, под присмотром двух стражников с обнаженными секирами, стоят они. Рагнар и Бьёрн. Их руки связаны за спиной. Они выглядят еще более жалко и потерянно, чем в лесу. Бьёрн весь сгорбился, будто стараясь стать меньше, а Рагнар смотрит прямо перед собой, но взгляд его стеклянный, устремленный в никуда. При виде них у меня в животе все сжимается, но страха уже нет. Есть лишь ледяное отстраненное наблюдение.

Хельга не ведет меня к центру. Она мягко, но неуклонно направляет меня к краю зала, к одной из деревянных скамей, придвинутых к стене.

— Садись здесь, — говорит она тихо, почти беззвучно. — Смотри и молчи. Пока не спросят.

Её рука на мгновение ложится мне на плечо. Твердое быстрое прикосновение — жест поддержки. Затем она отступает и занимает место у колонны неподалеку, сливаясь с тенями, но её присутствие ощущается, оно бдительное, неумолимое.

Я сажусь, пальцы машинально сжимают теплую ткань нового плаща. Я чувствую, как на мне останавливаются десятки взглядов — мимолетных, оценивающих, быстро отводящихся. Я часть этой картины, свидетель, а может, и нечто большее. И эти богатые одежды вдруг кажутся не просто тканью, а своего рода доспехами, знаком отличия, отделяющим меня от тех двух связанных фигур у стены.

В воздухе повисает ожидание. Оно густое, как смола. Треск огня в очаге кажется оглушительно громким. Я смотрю на пустой трон конунга и понимаю, что всё: и эта тишина, и эти воины, и даже моё место на этой скамье, — лишь прелюдия. Настоящее действие начнется, когда он войдет в эту дверь.

Тяжелая дверь в дальнем конце зала распахнулась, и ожидание, висевшее в воздухе смолой, лопнуло. Не с грохотом, а с мерным властным звуком шагов.

Первым вошел Харальд.

Он не просто вошел, он заполнил собой пространство. Без доспехов, в простой темной рубахе и штанах, но в его осанке, в жесткой линии челюсти, в холодном взгляде, скользнувшем по залу, была та же неоспоримая власть, что и в день нашей первой встречи. За ним, чуть поодаль, следовали несколько ярлов — его приближенные, лица которых я отчасти помнила с пиров. Седовласый хитрый Ивар, могучий Кетиль с медвежьей гривой волос, молодой и горячий Хакон. Их взгляды были сосредоточены, позы настороженные.

Тишина стала абсолютной. Даже треск поленьев в центральном очаге будто притих. Харальд прошел к своему креслу, но не сел. Он облокотился о его высокую спинку, положив руку на резное изображение волка, и окинул взглядом всех присутствующих. Его глаза на мгновение задержались на мне, сидящей у стены. В них не было ни вопроса, ни беспокойства, лишь быстрая жесткая проверка: на месте, жива, в сознании. Затем его взгляд, холодный как сталь, переместился на Рагнара и Бьёрна в углу, и на их лицах проступил животный ужас.

— Ульф, — голос Харальда, низкий и ровный, разрезал тишину, как топор. — Доложи всем, что нашел.

Ульф, стоявший до этого неподвижно как изваяние, сделал шаг вперед. Его доклад был краток, лишен всяких украшений, как удар ножом.

— Мы нашли следы на северной границе урочища. Две лошади, привязанные в полумиле от старой лесной избушки. В самой избушке — она, — он кивком головы указал в мою сторону не глядя. — Связана. Рядом эти двое, — теперь его палец, прямой и обвиняющий, был направлен на пленников. — При попытке задержания оказали сопротивление. Обезоружены и доставлены.

В зале пронесся сдержанный ропот. Взгляды ярлов и воинов, колючие и любопытные, снова впились в меня. Я сидела прямо, чувствуя, как плащ, теплый и уютный секунду назад, стал вдруг невыносимо тяжелым.

— И кто они? — спросил ярл Кетиль, скрестив массивные руки на груди. — Разбойники с большой дороги? Или чьи-то заблудшие псы?

— Это вопрос и есть суть всего, — произнес Харальд, и в его голосе впервые прозвучала опасная, сдерживаемая ярость. Он оттолкнулся от кресла и сделал несколько шагов к центру зала, чтобы его видели все. — Из моего дома, из-под защиты моего дома и моего слова была похищена девушка. Та самая, что сидит там.

Он снова указал на меня. Теперь в его жесте была не просто констатация, а публичное предъявление. Обвинения.

— Многие из вас видели ее. Она потеряла память. Не помнила ни имени, ни рода. Я дал ей кров, ибо спас из ледяной воды. Я оставил ее под своей защитой, — он сделал паузу, давая словам осесть, стать весомее. — Но память — штука коварная. Ее опознал Торвальд, воин ярла Хроальда, пришедший с Севера. Он знал ее по своим землям. Ее имя Гертруда.

Имя прозвучало в тишине непозволительно громко. Оно было чужим мне и не несло никакого воспоминания, кроме тех тяжелых снов. Оно не отозвалось во мне ничем, кроме странной пустоты.

— Дочь ярла Хроальда, — продолжал Харальд, и его взгляд скользнул по всем присутствующим. — И вот, едва ее лик был узнан, как она была выкрадена из-под самого моего носа. Для чего? Чтобы замести следы? Чтобы скрыть то, отчего она бежала, или то, что с ней стало здесь?

Ропот в зале нарастал, превращаясь в гул. Взгляды стали перебегать от меня к связанным пленникам, от пленников — к ярлам.

— И в чьих интересах действовали эти твари? — Харальд повернулся к Рагнару и Бьёрну. Его голос гремел теперь, заполняя каждый угол зала. — Кто послал вас? Чей хлеб вы ели, выполняя этот приказ? Говорите! Или ваши языки вырвут живьем.

Но ответили не пленники. Все уже поняли, о чем говорит конунг. Большинство узнали пленников, а те, кто не узнал, спросил у тех, кто был в курсе. И теперь по залу пробежала волна шепотков. С места резко поднялся один из ярлов помоложе, Ингвар, с лицом, покрасневшим от негодования.

— Конунг! Ты говоришь о похищении, о тайном сговоре! Но к чему такие сложности? Если бы ярлу Эйрику приглянулась какая-то девка, будь она хоть дочь ярла, он бы пришел и попросил! Или взял бы силой, открыто, как воин! Он мужчина дела, а не ночной паук, плетущий сети! Зачем ему это?

Его слова попали в толпу, как искра в сухой торф. Сразу несколько голосов подхватили, заглушая друг друга:

— Ингвар прав! Эйрик — волк, а не шакал!

— Он добывает всё