Нью-Йорк. Карта любви - Ками Блю

– Можешь представить, что находишься где-нибудь в Старом Свете.

– Никогда не была в Европе.

– Шекспировский сад напоминает мне запахи некоторых английских парков. Когда весна и у тебя в руке томик сонетов, а вокруг никто не болтает, не разговаривает по телефону и не ругается. Словно переносишься в другой век.

Невольно улыбаюсь, и он тут же спрашивает:

– Над чем ты смеешься?

– Над тем, что ты ходячее клише, проф. Преподаешь литературу и любишь Шекспира, – поддеваю я его.

Этот сад и его рассказы о волшебных местах, которых я никогда не видела, пробуждают во мне нечто труднообъяснимое, чего я и не хочу объяснять. Будто наяву, слышу, как он читает мне вслух, вижу губы, произносящие слова, весомые и пленительные, словно бархат. Его глаза скользят по строчкам книги, он расхаживает взад и вперед, сунув руку в карман, как делал в аудитории, когда переставал донимать меня колкостями и каверзными вопросами и сам терялся среди страниц любимого автора.

Божечка Джим Керри, подтверди, он и правда говорил, что хочет, чтобы я простонала его имя? Хочет соблазнить меня, проклятущий, околдовать, а затем отомстить. А хуже всего, что он прав: я пожирала взглядом его губы, а мое тело тянулось к его телу, он такой… такой…

– Может, я и банален, но, по-моему, каждый из нас хотя бы раз в жизни читал или хотя бы пролистывал «Сон в летнюю ночь», «Гамлета» или «Ромео и Джульетту».

Мы молча смотрим, как от ветки отрывается лист и медленно падает на землю.

– «Люби меня иль ненавидь, мне все едино. Коль любишь – жить я буду в твоем сердце, а ненавидишь – в разуме твоем», – вдруг цитирует он по памяти с хорошо рассчитанным бесстрастием.

Я же пытаюсь забыть о нашем почти-поцелуе, о его словах, запачканных похотью и вызовом, о его слишком голубых глазах и не могу подобрать ни одного саркастического или хотя бы колкого ответа. Пара сбоев в сердечном ритме, решившем споткнуться в самый неподходящий момент, – вот и все, на что я теперь способна.

– Это цитата из Шекспира, и, даже если она не совсем точна, идея передана верно. Пригодится для главы путеводителя, – уточняет он. – Если тебе, конечно, понадобится цитата.

Глава 12

МЭТЬЮ

Семьдесят пять дней до дедлайна

Тихонько, словно поверяя секрет, читаю ей «Потерю»[8], надеясь пробиться сквозь стену. Она сосредоточенно слушает. Поэзия Джона Уильямса и прежде была ей небезразлична – это заметно по потертому корешку и пожелтевшим страницам книги у меня в руках.

Она улыбается. Интересно, она меня видит? Но ее глаза наполняются слезами, пальцы стискивают мое запястье. Нет, не видит.

– Ох, Пол, как же я по тебе скучала, – растроганно бормочет она. – Боялась, что ты не вернешься. Война закончилась? Сайгон пал?

Кладу книгу на стол, сжимаю ее пальцы:

– Это я, бабушка. Я Мэтью.

Ее лицо мрачнеет. Кажется, она расстроилась.

– Не знаю никакого Мэтью, моего мужа зовут Пол Говард, он скоро вернется из Вьетнама, – уверенно сообщает она. – Я должна его встретить.

Бабушка пытается встать, но я ее останавливаю. Знаю, что́ нужно сказать, чтобы ее успокоить, однако сделать это непросто. Всякий раз, когда она смотрит на меня и не видит, часть меня начинает трескаться и осыпаться.

– Не нужно, Роуз.

Называю ее по имени, чтобы не тревожить. Ей кажется, что на дворе семидесятые и она ждет, когда вернется с войны мой дед, которому едва исполнилось двадцать. К счастью, она не помнит, что вернулся он без ноги, сильно изменившимся и что потребуются годы, пока он не обретет внутреннее равновесие и вновь не научится любить.

– Отдохни, подожди его тут.

– Знаете, мы были помолвлены всего несколько месяцев до того, как проклятое правительство призвало его на войну. Но он пишет мне письма и стихи. Я очень по нему скучаю.

В горле у меня зарождается болезненный стон, который я изо всех сил сдерживаю. «Я тоже», – хочется сказать мне.

– Он попросил меня прочитать тебе эти строфы, – говорю я вместо этого. – Сказал, что стихи напоминают ему о тебе.

Глубоко вздохнув, продолжаю читать. Она утирает слезы, разглядывая картину на стене: темное, неподвижное озеро. Вдруг на ее лицо набегает тень.

– Где я? – в смятении спрашивает она. – Мэй ждет меня в пекарне; если мы вовремя не вернемся домой, папа с мамой рассердятся.

Она смотрит на свои руки, не понимая, чьи они, такие хрупкие, все в пятнах. И вновь плачет. Она опять маленькая девочка, которая не знает, что ей семьдесят пять.

– Мэй меня ждет, – уверяет она.

В действительности Мэй живет в Техасе и редко выбирается в Нью-Йорк проведать сестру, только бабушка этого не помнит.

– Пол попросил меня обязательно дочитать стихи. Ты помнишь Пола, Роуз? Он твой муж, вы поженились как раз перед его отъездом, – рассказываю ей. – Он хотел этого, потому что любит тебя, ты – любовь всей его жизни и навсегда ею останешься.

Она лучезарно улыбается, снова становясь юной девушкой. Отметины возраста окружают ее глаза, но улыбка осталась прежней, такой же, как на фотографии, стоящей на комоде: там ей всего двадцать, длинные мягкие локоны шоколадного цвета, красное платье в горошек, тонкая талия и длинные ноги.

– Читайте, пожалуйста, – нетерпеливо просит она.

Закончив длинное стихотворение, закрываю книгу, и Роуз грустно кивает:

– Мэтти, я немного замерзла. – Она кутается в кофту. – Поможешь мне зайти внутрь?

– Конечно помогу, бабушка.

Поддерживаю ее, пока она поднимается. Нога еще капризничает, хотя перелом бедра полностью зажил после операции. Как всегда после чтения стихов, бабушка вспоминает, кто она, но волшебство длится недолго.

Мы входим в комнату, и нас радостно приветствует ее соседка:

– Вот ты где, Роуз! Нас ждут на партию в бурако, мы опаздываем.

У миссис Мары тоже Альцгеймер, только на ранней стадии. Помогаю бабушке встать к ходункам. Без них она ходить не может, медсестры боятся нового падения. На прощание целую ее в белые волосы и широко улыбаюсь.

Я ухожу, и в душе появляется очередная трещина. Вспоминаю дедушку. Меня охватывает тоска. Однако надо идти. Остается надеяться, что завтра эта удивительная женщина, вырастившая меня, проснется в удачный день, наполненный лишь хорошими воспоминаниями, без единой горькой потери. Покидая клинику, погружаюсь в непроглядную душевную боль, которую испытываешь, когда любимый человек – по сути, вся твоя семья – медленно исчезает, внешне оставаясь рядом.

Приговор хуже смерти.

ГРЕЙС

Понятия не имею, зачем позволила втянуть себя в эту дурацкую авантюру с вечеринкой. Знаю только, что у меня дико