Всё на кону - Харлоу Джеймс

— В чём ты должен был быть прав?

— Что если ты увидишь её с кем-то другим, то поймёшь, что можешь её потерять, если не признаешься в своих чувствах.

Я хватаюсь за волосы. — Не могу в это поверить.

Уокер пожимает плечами. — Привыкай. Я ведь только помочь тебе хотел.

Я резко оборачиваюсь к нему. — Я обдумывал, как тебя убить, Уокер! Я реально размышлял, как, чёрт возьми, мне жить, если придётся наблюдать, как ты её трогаешь и любишь, если вдруг она выберет тебя!

— Ну, повезло тебе — она не выберет. Она хочет тебя.

Я стискиваю зубы. — Почему она сама не сказала об этом?

— А почему ты сам ей не сказал? — отбрасывает он.

— Это...

—...сложно, знаю, — закатывает глаза он. — Только вот нет. Ты и Келси созданы друг для друга, Уайатт. Вы всегда были такими — ещё с детства.

— Папа тогда отговорил меня от неё, перед тем как я уехал в колледж, — признаюсь я, опуская взгляд. — Я хотел быть с ней, но он сказал, что не стоит.

— Ну, у папы обычно есть причины на такие советы. И я думаю, он был прав, когда недавно намекнул, что пора задуматься о будущем. — Ага, только вот его собственное будущее, как и наше, скоро изменится.

Я снова смотрю ему в глаза, кровь всё ещё бешено стучит в жилах. — То есть ты решил, что можешь вмешаться в моё?

Он смеётся. — Нет. Я просто решил заставить тебя признаться себе, чего ты действительно хочешь.

— Не могу поверить, что она пошла на это. — Я снова провожу рукой по волосам, всё ещё цепляясь за этот момент. Я не понимаю, злюсь я или в шоке, но знаю, что при таком уровне адреналина уснуть сегодня не получится.

— Считай, что она была мягко уговорена, — ухмыляется он, довольный собой. — Но я тебе вот что скажу, Уайатт. Если ты сейчас не признаешься ей в своих чувствах, если не скажешь, как сильно ты её любишь и хочешь быть с ней, ты её потеряешь. Келси не будет ждать вечно. И другие парни тоже не станут. Ты говоришь, что она твоя — но это не так. Пока нет. Может, ты это чувствуешь в каждом нерве, в каждой клетке, но она станет твоей только тогда, когда ты по-настоящему заявишь на неё свои права.

Я смотрю на него, переваривая весь этот поворот событий, и, наконец, выдавливаю. — Мне нужно идти.

Я направляюсь к двери, чувствуя, что Уокер идет за мной, но мне нужно пространство. Мне нужно переварить всё это.

— Когда ты поговоришь с Келси? — спрашивает он, когда я застываю с рукой на дверной ручке.

— Я... не знаю. — У меня словно мурашки бегают по коже, сердце колотится, а в животе узел. Несмотря на облегчение, что между ними ничего не было, вся эта ситуация всё равно кажется неправильной.

— Не накручивай себя, Уайатт, — говорит он, и я снова поворачиваюсь к нему лицом.

И тогда я наконец-то выговариваю вслух свои мысли — по крайней мере, самые настойчивые из них. — Но она тебя поцеловала. Она согласилась на это…

— Нет, это я поцеловал ее. Я убедил её. Это всё я. — Он стучит себя в грудь. — Обвиняй меня.

Я качаю головой, сам не зная, что чувствую или думаю. Но одну вещь я знаю наверняка — её нужно произнести вслух.

Указывая пальцем на брата, я сдавленно рычу. — Никогда больше не прикасайся к ней, Уокер. Клянусь Богом, в следующий раз я себя не сдержу.

Он поднимает руки в жесте капитуляции, но при этом ухмыляется, хоть и знает, что я абсолютно серьёзен. — И не планирую. Я сделал, что должен был. Остальное — за тобой.

Сухо кивнув, я открываю дверь, спускаюсь по лестнице его дома и сажусь в грузовик. Руки опускаются на руль, тело вжимается в сиденье, а мысли продолжают бешено метаться, пока я еду домой, переваривая всё, что узнал.

Почему мы просто не поговорили? Зачем Уокеру пришлось вмешиваться? Почему Келси на это согласилась?

Хотя, наверное, я не имею права злиться — ведь именно этот трюк Уокера заставил меня наконец признать свои чувства. Но всё равно гложет одно — её решение. Её согласие. То, что она решила прибегнуть к такому способу, чтобы привлечь моё внимание.

Ну а ты сам что, собирался что-то предпринять, Уайатт? Не лицемеришь ли ты немного?

Чёрт. Подсознание не врёт.

Я собирался поговорить с ней завтра утром в доме моих родителей, когда мы придем на наши обычные воскресные обязанности. Но сейчас? Что ж, эта новая информация заставляет меня задаться вопросом, как мы вообще дошли до этого, как давняя дружба переросла в то, что она и мой брат пытаются заставить меня ревновать. И часть меня знает, что сейчас есть гораздо более вопиющие проблемы для обсуждения, а не просто то, что мы чувствуем.

* * *

— Как мой любимый сын? — Мама целует меня в щёку, как только я захожу на кухню около одиннадцати утра. Я проспал где-то пять часов, и сейчас это отчётливо ощущается, особенно учитывая, что сон был беспокойным.

Нет, он был полон видений, как Келси и я говорили о том, что произошло вчера вечером, — и ни одно из них не закончилось хорошо.

— Что такого сделали другие двое, что сегодня я вдруг любимчик?

Она улыбается и ставит руки на бёдра. — Ничего нового, что не делали раньше. — Внимательно на меня смотрит. — Ты выглядишь уставшим.

— Я всегда уставший. А вчера был... долгий день, — отзываюсь, не желая вдаваться в подробности любовного треугольника, особенно перед мамой. К тому же я замечаю: у неё опухшие глаза. Она плакала.

— Весело провёл вечер? — спрашивает она, поворачиваясь к плите и открывая духовку, чтобы проверить печенье. Я замечаю, что в корзинке уже есть готовые, и беру одно, но не ем сразу — сначала отвечаю. — Вечеринка затянулась дольше, чем мы планировали.

— Разве бывает иначе? — Она кивает, потом снова поворачивается ко мне, явно ожидая рассказа о дне рождения Шмитти.

— Было... весело. — Мучительно. Напряжённо. Настоящий кошмар.

— Это хорошо. Иногда тебе важно просто повеселиться и вести себя на свой возраст, — говорит мама.

— Наверное, — отвечаю рассеянно, глядя в никуда, а потом собираюсь с духом, чтобы спросить: — Как папа?

Мама замирает у плиты.

— Он… в порядке.

— Просто в порядке?

Она оборачивается ко мне, и в её глазах выступает влага.

— Он сказал мне, что ты уже знаешь.